Чтение онлайн

– Ну-с, как себя чувствуем?

– Отлично, профессор, – и, памятуя, как Оленьке всё же пришлось напоследок выносить за мной утку, добавил: – Думаю, мне уже можно вставать.

– А почему бы и нет? Полгода без движения – всё-таки не год. Не так уж сильно ваши мышцы и атрофировались. Давайте-ка попробуем, а я вам помогу.

Сев, я почувствовал лёгкое головокружение, но профессор сказал, что это нормально для моего состояния. Ноги держали слабо, но держали. Вердикт Крупского меня порадовал – мне можно было передвигаться, правда, в разумных пределах. Прописал какие-то таблетки, назначил процедуры и пообещал заглянуть вечерком. Сказал, что какие-то мои приятели уже прознали о моём выходе из комы и просятся в гости, но два-три дня им придётся подождать, исключение сделано лишь для дочери.

А днём появилась и она – Валерия. Надо же, абсолютно никаких отличий от дочери того Алексея Лозового! Даже родинка на щеке та самая.

Всплакнув от переполнявших её чувств, Лера принялась рассказывать о событиях, произошедших по большей части в её жизни за последние полгода. Выяснилось, что она уже восемь лет замужем, у неё растет пара двойняшек – мальчик и девочка, муж старше её на семь лет и работает заместителем директора в ЦУМе. Неплохо устроилась, одобрил я про себя её выбор. Хотя, думаю, на момент их знакомства он, скорее всего, ещё бегал в отделе продавцом. Ну так и выходят замуж за лейтенантов, чтобы годы спустя оказаться жёнами генералов…

Спустя две недели меня выписали. До этого я выяснил имена коллег, с которыми мне пришлось плотно работать в этой реальности, и вообще, где я живу, где появляюсь и что делаю. Жил я один, мне принадлежала квартира в сталинке, в престижном районе Москвы, а на момент несчастного случая я работал над новым альбомом, так что мне была прямая дорога в свою студию – как народный артист, я мог себе позволить собственную репетиционную базу.

Но всё же меня больше волновала судьба Лисёнка. Для начала в течение месяца я подбирался к нашему сыну – Алексею Мальцеву. Узнал о нём всё, что можно, включая домашний адрес. А уже от соседей Лёшки выяснил, что, когда он женился, они разменялись, сын с невесткой перебрались в эту двушку, а мама – в однокомнатную квартиру в соседнем доме. Думал, что на авторские отчисления вдова и потомки Мальцева точно не бедствуют. Провентилировал этот вопрос, и оказалось, что едва ли не все доходы от произведений плодовитого родственника, включая валюту, Мальцевы перечисляли на помощь детским домам, домам престарелых и лечебным учреждениям. Оказывается, вдова и сын Егора создали Фонд Мальцева, и именно Лена его возглавляла.

В общем, я установил скрытое наблюдение за её домом, сидя напротив в салоне своего «москвича». Любопытно, что дверь подъезда не была оборудована домофоном – это поветрие здесь начало набирать популярность лишь в последнее время. Глядел, как сновали какие-то люди, но узнать среди них любимую было нереально. Тем более что весь день моросил противный дождь конца октября, и люди прикрывались зонтами, капюшонами и поднятыми воротниками.

С наступлением сумерек на кухне её квартиры загорелся свет, и вскоре на фоне прозрачных занавесок я увидел хорошо мне знакомый точёный силуэт. Не видя лица, я мог бы предположить, что она совершенно не изменилась, хотя прошло добрых полвека. Захотелось ринуться наверх по лестнице, на третий этаж, нажать кнопку звонка и заключить открывшую мне дверь женщину в крепкие объятия. Но я сдержал первый позыв, здраво рассудив, что буду в её глазах выглядеть ненормальным, пусть даже и народным артистом СССР. А может, не стоит ворошить прошлое, не стоит пытаться увидеть её лицо? Всё равно уже ничего не изменишь, ничего никому не докажешь, только в «дурку» положат, пусть даже и элитную.

Тоска… Тоска по тем временам, куда меня моё сознание занесло по иронии судьбы. Реально ли это повторить?

Сейчас, когда я пишу эти строки, за окном занимается рассвет. Возможно, последний рассвет в моей жизни. А возможно – что и не последний. Проверить, крутится ли колесо Сансары, довольно легко: стоит всего лишь прикоснуться к оголённому проводу.

Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

Серия «Наши там» выпускается с 2010 года

Над озером Свитязь, обрамленным жёлто-красным ожерельем лесов, умирал очередной осенний день. На берегу за деревянным столом под навесом сидели двое немолодых людей. Одним из них был первый секретарь ЦК компартии Белоруссии Пётр Миронович Машеров, вторым – его давний товарищ и боевой соратник, с которым они когда-то партизанили в лесах Полесья, а ныне председатель процветающего колхоза «Светлый путь», Герой Социалистического Труда Николай Николаевич Тертышный.

Мужчины неторопливо перекусывали простой, но добротной деревенской пищей. Сдобренная топлёным маслом и посыпанная кольцами лука варёная картошка, маринованные огурцы и помидоры, сало с розовыми прожилками, нарезанное тонкими ломтиками…

Не обошлось и без бутыли любимой обоими вишнёвой наливки, которую Тертышный готовил собственноручно уже не один десяток лет. Пару бутылочек всегда хранил под рукой, на случай приезда старого друга.

– Эх, хорошо сидим!

– И не говори, Петро. Вот так и не вставал бы, сидел бы и смотрел на озеро, на закат, на леса… Правильно, что в семидесятом здесь заказник сделали, а то помнишь, как берег постоянно загаживали? Сейчас совсем другое дело.

Молча выпили ещё по одной, закусили.

– Что-то вспомнилась наша боевая молодость, как мы с тобой, Петро, фрицев гоняли. Помнишь, как в сорок втором мост рванули через Дриссу?

– Разве такое забудешь?.. Сколько тогда немцы этот железнодорожный мост восстанавливали, неделю? Мы ещё по ним постреливали… А как мы с тобой, Коля, в засаду к егерям чуть не угодили? И ведь как грамотно, паразиты, всё организовали! Не знай мы местный лес как свои пять пальцев, точно сейчас здесь не сидели бы.

Снова помолчали, вспоминая лихие времена. Над озером тем временем почти совсем стемнело. Тертышный поднялся и щёлкнул выключателем. Под навесом загорелась лампочка, забранная в стеклянный абажур и тонкую металлическую сетку. Тут же вокруг искусственного светила заплясала мошкара. На календаре было 4 октября, но настоящие осенние холода пока ещё не наступили, и всякая летающая мелочь резвилась от души.

– В наше время гнус был злее, – усмехнулся председатель. – И комар повывелся, и народ измельчал.

– Нет, Коля, народ какой был, такой и остался. Не дай бог война, так ведь все встанут как один. Разве что порасплодилось чиновников, а по мне, всю эту братию насквозь ржа проела, а от них и на нормальных людей перекидывается. Приписки, очковтирательство, кумовщина… В южных регионах Союза это особенно заметно, – помрачнел первый секретарь компартии Белоруссии. – У себя в республике я ещё как-то борюсь с подобными недостатками, но это уже такая махина, такого монстра выкормили… Боюсь, как бы не было поздно.

– Насчет этого я с тобой, Петро, полностью согласен. И бюрократов поразвелось… На прошлой неделе ездил в Минск, в республиканский агропромышленный комитет, нужно было пять тонн удобрений выписать. Утром приехал и только под вечер последнюю бумажку подписал. Все нервы там оставил, чёрт их дери. А когда уже главный подпись ставил, словно бы невзначай говорит: мол, что ж вы, Николай Николаевич, и себя, и людей изводите, могли бы всё за час уладить. «А каким образом?» – интересуюсь. «Да подмазали бы, где надо, мне ли вас учить». «Ах ты ж, – думаю, – гнида!» Чуть за грудки его не схватил, вовремя сдержался.