Чтение онлайн

— В Питере стрельба! Бой с войсками! — прокричал телеграфист.

Мы пытались выяснить подробности, из столицы шли какие угодно сообщения, только не интересующие нас, но витало то же самое ощущение куража, а царская власть рушилась при малейших толчках.

— Митя, бери машину, езжай в Сокольники.

— Но…

— Возьмешь у Наташи пакет номер четыре, запомнил?

— Так точно.

— Вернешься утром, дуй давай.

А я провел еще одну ночь в приемной директора на кожаном диване — мне его уступили как “старшему по званию” и по возрасту.

Часам к десяти пятого ноября, наконец, прояснили ситуацию со стрельбой в Питере. Командующий округом попытался сформировать отряд и подавить выступления, но время уже ушло, большинство частей отказались подчиняться, а в стычке с одной из них застрелили начальника отряда, гвардейского полковника Кутепова. А после того, как вступили пулеметы рабочей милиции, отряд вообще ретировался.

— Временный Комитет Государственной Думы заявил, что берет власть в свои руки!

— Пожар в полицейской канцелярии в Гнездниковском! Жгут архивы, не дают тушить!

— Отправьте туда отряд, восстановите порядок.

— Петропавловская крепость под контролем!

— Отряд Савеловской дороги взял Бутырку, политические освобождены!

Эге-ге-гей!

Под вечер пришло еще два сообщения — в Питере Юра Ломоносов, участник “великого ограбления поезда”, занял от имени Думы МПС. Вот это очень здорово, у путейцев же собственная телеграфная сеть! Та же Дума арестовала генерала Хабалова и назначила вместо него Корнилова.

Но Мрозовский в Москве не сдавался — с утра по всему городу пытались расклеить объявления:

По высочайшему Его Императорского Величества повелению объявляю город Москву с 6-го сего ноября состоящим на осадном положении. Запрещаются всякого рода сходбища и собрания и всякого рода уличные демонстрации.

И — как в песок. Никого это не испугало, не взволновало и не заставило сидеть дома. Пшик. Через пару часов бумажки оборвали, а с улиц окончательно исчезли городовые, что было хорошо заметно, когда я после первой ночевки в Сокольниках возвращался на Театральную площадь. Раньше-то они торчали посреди перекрестков, направляя движение, и стали настолько привычной деталью ландшафта, что их отсутствие резало глаз.

В Совете шла уже нормальная рабочая суета. Мне сунули сводку за прошедшее время — Британия и Франция признали Временный комитет Думы, в Кронштадте матросы избрали Центробалт, царский поезд выехал из Ставки в Петроград.

Да, пора, надо и нашим выбираться из Стокгольма. Нас ждут великие дела, тем более, что все проходит гораздо уверенней и организованней, чем в первую революцию.

— Товарищи, я в Центросоюз!

— Охрану возьмите.

— Не маленький, справлюсь.

— Знаете что, Михаил Дмитриевич, — придержал меня Митя, — не время лихачить. Возьмите охрану.

И этот мальчик вырос. Я кивнул, и двое торпедовцев в портупеях поверх пальто пошли со мной.

Город переливался красным — флагами, бантами, ленточками…

Митинги на каждом углу, крики “Ура!”, “Свобода!”

Мы специально подъехали к памятнику Александру III у храма Христа Спасителя. Прямо на царских коленях стоял очередной оратор:

— Товарищи! Отсюда, с этого чугунного кресла на вас глядит то чугунное засилье веков, тяжелый, железный режим, то, что перековывало свободу нашу в цепи, что проповедовало рабство и держало Россию в кандалах… Товарищи…

— Ура! Качать! Свобода!

Э-ге-гей!

В Центросоюзе тоже дребезжали телефоны и витало ощущение стремительной победы.

Дозвонился Савинков — арестованных жандармов поместили на освободившиеся места в Бутырку. В Петрограде взяты под стражу некоторые министры и члены Государственного совета. Царский поезд доехал до штаба Северного фронта в Двинске и там застрял.

Э-ге-гей!

Хотелось петь и орать нечеловеческим голосом.

Николай отрекся седьмого ноября, как по заказу.

– Слово для отчетного доклада предоставляется Председателю президиума Верховного Совета Советского Союза, Генеральному секретарю Центрального комитета Коммунистической партии товарищу Скамову Михаилу Дмитриевичу.

Сияние ламп. Громадные хрустальные люстры. Зал, похожий на Кремлевский Дворец Съездов, тысяч на пять мест, не чета Большому театру.

Я собрал бумажки и шаркающей старческой походкой двинулся к трибуне, на груди в такт шагам закачались награды. Дойти бы, не упасть, в моем возрасте это не шутка…

Съезд победителей встал как один человек и приветствовал меня оглушительными аплодисментами.

Соратники за спиной хлопали в ладоши с не меньшим энтузиазмом – Муравский, Красин, Ульянов, Чернов, Кропоткин, Натансон, Савинков, Губанов, Сталин, Жаботинский…

«Господи,» – мелькнуло в голове – «а его когда успели избрать?»

Добрался, поправил микрофон, разложил текст, прокашлялся… черт, в горле сухо как при похмелье, хорошо хоть графин тут стоит. Налил полстакана, предательски звякнув несколько раз о край, выпил до дна.

Собрание терпеливо ждало.

– Тоа… кх-кхе… ини… – несмотря на воду, в глотке першило, и я подавился первыми словами.

Из зала на меня смотрели тысячи глаз. Все первые ряды занимали известные мне люди – военные, ученые, инженеры, путейцы, кооператоры…

– Тоа… – попытался я еще раз.

– Жги, Митрич! – выкрикнул из партера Ваня Федоров.

Горло сжало как обручем, язык еле ворочался. Похоже, я не смогу выдавить даже пресловутые «сиськи-масиськи»…

Понемногу нарастали шепотки, сливаясь в гул.

– Тоа… – я закашлялся, глаза налились слезами.

Схватило сердце, тело повело влево, рука скрежетнула ногтями по бортику кафедры, а я завалился на пол, безуспешно цепляясь за опору.

И проснулся.

– Миша? Что с тобой, ты такие странные звуки издавал… – поднялась на локте Наташа.

– Кошмар, просто кошмар, спи, – я вытер мокрый лоб и откинулся на подушку.

– Тебе надо пустырник на ночь пить…

Да тут пустырником не отделаешься, такие дела идут…

Зима 1916-1917