Чтение онлайн

Три затянутые в повседневный флотский комбинезон фигуры.

Ни знаков различия, ни сколь угодно узнаваемых черт на гладких безволосых лицах.

Мужчина в центре, крупнее остальных, широкоплечий, с чуть чрезмерной мускулатурой. Глаза серые. Особых примет нет.

Справа от него замерла женщина неопределенных лет, фигура несколько старомодна – слишком узкие бедра, едва угадывающаяся под комбинезоном грудь. Глаза темно-карие. Особых примет нет.

Слева так же синхронно стал мужчина, тоже неопределенного возраста, розовые глаза и предельно светлая, полупрозрачная кожа выдавали в нем альбиноса.

Все трое молча смотрели на Миджера, расслабленно уронив руки вдоль тела, отчего их позы только казались более напряженными. В любой момент они могли с такой же легкостью исчезнуть, сгинуть, раствориться в воздухе.

Три материальных, физически ощутимых человеческих тела. И ни капли в них реальности. Призраки.

Только этот тройной, скрещенный в одной точке взгляд. Ходили легенды, этот взгляд мог рвать саму ткань пространства, подчинять себе физические законы.

Легенды.

Само слово «Соратник» стало легендой.

Миджер осторожно, не мигая, не отрываясь, напряженно кивнул.

Трое кивнули в ответ.

За Миджером пришел тот, кто его спас.

Тот, кто стоял за усталым ликом. Не лицом – ликом. Такие встречались на старых иконах матери. Соратники заменили человечеству Бога. Которого, кажется, никогда и не было. А они – есть, они – существуют.

Миджер попытался приподняться, но не сумел, мешали бандажи и шлейфы зондов. Ладно. Можно поговорить и так. Если Соратнику было о чем с ним говорить.

– Миджер, ты хочешь задать какой-то вопрос. Задай, для этого я здесь.

За троих говорил тот, кто в центре. Может, именно он был носителем Соратника, хотя уверенности в том не было никакой. Миджер оглядывал по очереди всех троих. Проще считать, что остальные двое – лишь его адъютанты. Да, проще. Зачем, к чему… В голове была каша, но паники не было. С ним решила пообщаться главная загадка человечества. Живая тайна.

Почему – я?

Почему?!

Вопрос всплыл в памяти будто сам собой. Он уже успел передумать все, что может измыслить себе вконец запутавшийся человеческий разум. Нужно только извлечь эти залежи на свет.

Я не верю, что из-за того сигнала, что я все-таки сумел отправить. Слишком быстро туда добрались спасатели, слишком рано началась бомбардировка. Вы уже знали, где враг.

Ответ, которого хотел Миджер, начал звучать еще до того, как он договорил. Соратник знал все, даже этот вопрос. И язык матерей сам срывался с его губ – жесткими гранями, четко, отрывисто, как никогда не смог бы звучать даже язык отцов.

– Косвенной информации для анализа было достаточно. Конечно, любые дополнительные данные не помешали бы, но общая картина была ясна, когда поступили первые отчеты о точках огневого контакта. Если бы у вас не вырубило навигацию бота, командование флота поддержки вас бы отозвало еще в самом начале боя.

Но вы же… Соратник, вы же могли сами все увидеть, только протяни руку… Зачем было посылать нас? Я же чувствовал тогда, там…

Только Миджер вспомнил, как тут же это ощущение вернулось – короткие покалывания вдоль тела, будто статическое электричество, только другое, совсем другое. Соратник чуть ослабил контроль, и он тут же почувствовал.

– Ты понял, стажер? Мои возможности не безграничны, действовать незаметно на расстояниях в сотни километров – дело долгих часов. И если бы я допустил ошибку – враг бы все понял, тут же перестал бы бороться за жизнь и пустил бы все силы на отправку сигнала в пространство. Это была тонкая игра, Миджер. Заставить врага поверить в возможность победы. Нет флота в небе, нет штурмовиков, нет ничего, кроме небольшого гарнизона и горстки ополченцев.

Мы играли свои роли. Ни тяжелой брони, ни поддержки с воздуха, небольшой отряд, затерявшийся в лесу.

– Да. Вы играли отведенные вам роли. И другие играли. Мы все организовали огромный спектакль под открытым небом. И мы победили.

Но перед самой бомбардировкой, я помню, они уже знали, чего стоит опасаться, они могли успеть…

– Слабый сигнал погаснет в вихревых зонах на границе системы, к тому же мы с орбиты сумели экранировать порядка тридцати процентов доступного с поверхности телесного угла, да и достаточный для прохождения сигнал из-под поверхности послать не так просто, требуется специальное оборудование, радиолинзу нужно развернуть, запустить и отъюстировать. Мы тщательно слушали эфир, сообщения не было. Мы действительно выиграли эту битву.

«Мы». Это нарочитое местоимение почему-то все больше раздражало Миджера. Излишне акцентированная речь, почти-нечеловеческая, все эти мимолетно уловимые вторые, третьи, четвертые смыслы ускользающих слов. Где же он сам в этой стройной теории, где тут – гибель его сквада, где тут слезы его матери. Где это все?

– Ты не рад, что Имайн будет жить?

Я рад, вы это знаете. Все – ради него. Но что мне делать с этой радостью, она не ложится мне в душу, она как чужая. Мне пусто, мне одиноко, я не вижу во всем никакого смысла. Зачем я вам? Зачем ждали, вдруг я сумею выбраться, зачем вытаскивали меня оттуда, рискуя экипажем, зачем спасали меня здесь, когда я решил, что мне пора на покой. Зачем?

Впервые ответ потребовал у Соратника раздумья. Неужели он и правда не знал, что ответить?

Тот, кто говорил за троих, сделал осторожный шаг вперед, неотрывно глядя Миджеру в глаза, его лишенное малейших морщин и отметин лицо взрослого младенца склонялось ближе, ближе, пока ставший шершавым и колючим воздух не начал до боли впиваться Миджеру в виски. Что Соратник искал у него в глазах?

Наконец пауза окончилась, и в застывший воздух потекли слова.

– Когда-то давно, еще на Старой Терре, до Века Вне, до Обороны на Рубеже, человек не знал своего врага и потому воевал сам с собой по малейшему поводу, медленно, но верно превращая собственную колыбель в изъеденный остов былого величия. Прошедшее с тех времен тысячелетие не истерло из моей памяти события того времени. И одно я помню так же ясно, как будто это случилось со мной вчера.

Юный, самонадеянный Соратник лежал, поверженный, разбитый, истративший в главной битве своей жизни все силы. Он не знал тогда, что битва эта будет далеко не последней и далеко не главной. В нем царило лишь полное опустошение. Потому что победа принесла что угодно, только не облегчение, только не ответы на мучившие его вопросы, только не счастье начала новой жизни.

Жизнь в тот момент для меня закончилась, Миджер, закончилась точно так же, как закончилась она для тебя там, в той пещере, когда ты корчился в осыпающейся расщелине, но продолжал бороться.