Чтение онлайн

В команду «Сайриуса» отбирали по тому же нехитрому принципу.

То есть все те, что остались на Матушке, были брошены барахтаться в одиночестве. Наверняка Ромул перед отлётом всё прекрасно осознавал, уже тогда звенели первые звоночки. Но всё равно предпочёл лететь.

Ради чего? Ради несостоявшегося рандеву неведомо с кем?

Стэнли тряхнул головой, пытаясь избавиться от наваждения.

Гадать бесполезно. Даже если предположить, что Ромул – гадский гад, угрохавший столетие труда всей Корпорации на своей тридцатилетний отпуск за световые годы отсюда, кто сказал, что он был способен что-нибудь со всем этим сделать?

Официальная доктрина, распространяемая Соратниками, гласила – Земля действительно обладала неким подобием ноосферы, пусть в эту пантеистическую чушь серьёзные люди и не верят, но тем не менее, если предположить, что эта «среда мысли» действительно существовала, то к середине XXII века она уже была смертельно больна. Слишком много людей слишком сильно отравляли её каждую секунду своего существования. И все человеческие костыли вроде виртуальных пространств с одной стороны не могли заменить людям ноосферу, как нельзя здесь, в интервебе ни есть, ни пить, ни дышать. С другой стороны, все эти технические ухищрения – стиму-техника, биологическое фазирование, аугментация, биоинженерия, генетическая сегрегация – очень даже помогали добить то, что и так было на грани издыхания.

И однажды люди начали тонуть в болоте, которое некогда было морем.

То, что они же и породили, начало их медленно убивать.

Замкнутый круг.

Именно его олицетворял собой Колосс.

Это была статуя, посвящённая мифу о гибнущей Матери.

Убитая и самоубившаяся одновременно, она взывала к справедливости, но не ожидала её добиться.

Мать некому было спасать.

Пожалуй, поморщился Стэнли, не потрать мы столько усилий на постройку посреди тающей Сибири туши космического корабля, а займись контролем Корпораций, бросив все силы на приведение Матери в чувство, наверняка у нас бы всё получилось.

Но Ромул словно заранее опустил руки, решив однажды, что всё бесполезно, что агония теперь неизбежно завершится смертью, и не наше дело ускорять или замедлять этот процесс.

Что-то глубоко внутри Стэнли запрещало ему так думать.

Они должны были.

Они обязаны были попытаться.

И после возвращения словно бы прозревшие Соратники действительно бросились в бой.

Буквально за год корпоративные сети были вычищены от самого омерзительного трэш-контента, почти случившаяся к тому моменту ползучая герметизация подконтрольных корпорациям ареалов во многом откатилась. Оживали профсоюзы, возобновился процесс перехода специалистов между конкурирующими финансовыми конгломератами, даже такая подзабытая штука, как научный обмен, вдруг разом стронулась с мёртвой точки.

Стэнли понятия не имел, каких усилий и жертв им это стоило, как говорится, меньше знаешь, лучше спишь, всё равно в ответ на любые расспросы ни Соратники, ни Хранители и слова толком не говорили, привычно отделываясь пустыми и обтекаемыми умствованиями.

А что, наше дело маленькое, записывай что видишь, и скидывай потом Хранителям.

Но даже столь скудных знаний было достаточно, чтобы сделать свои выводы.

Время жизни, отпущенное всем нам, истекло, что бы теперь ни предпринимали Соратники, ноосфера Матери гибла.

И с ней гибли люди.

Что бы ни предпринимали по этому поводу корпорации и во всём зависящие от них коррумпированные власти агломераций, ситуация за последующие несколько лет только становилась хуже. Безумцев с букетом считавшихся не уживающимися в одной голове психиатрических диагнозов уже некуда было складировать. В азилумы забирали только самых тяжёлых и тех, у кого не оставалось на воле родных. Остальные по возможности лежали в собственных умных домах с надетым на голову виртстимулятором. Лежали, пока совсем не затихали.

Стэнли затравленно оглянулся.

Некоторые завсегдатаи интервеба сползались сюда умирать. Поля, целые поля полутрупов с высунутыми посиневшими языками, вот что оставили после себя в железной памяти Стэнли те времена.

Кризис ширился и рос, ментальная гангрена толчками порченой крови с каждой секундой распространялась дальше, так что Ромул, Улисс, Урбан и присные были обязаны что-нибудь предпринять, тем более что они были единственными, кто, казалось, имел хотя бы малейшее представление о том, что творилось в горячечных недрах Мегаполиса, Босваша и прочих крупнейших агломерациях Матушки.

Так настало время смерти. Так настал Чёрный четверг.

Так настало время Стэнли вернуться в этот мир.

К тому времени Джон Роуленд уже много лет не называл себя этим именем. Стэнли – что-то знакомое, но давно и прочно забытое. Его и правда когда-то так звали? Наверное, это было ещё в те далёкие времена, когда Хранители ещё нуждались в его записях, когда они ещё отзывались на его зов.

С тех пор, как вернулся «Сайриус», их незримая связь прервалась и больше не возобновлялась, несмотря на все его попытки.

Но незадолго до Чёрного четверга, когда стало уже совсем невмоготу, знакомый огонёк всё-таки зажёгся. Из ниоткуда, словно не было за плечами многолетнего молчания, Хранители потребовали фиксировать всё происходящее как можно полнее и объективнее.

Как будто он мог иначе.

Стэнли пришёл тогда на это самое место, переполненное исковерканными душами, и принялся писать.

Колосса, разумеется, тут ещё не было, но остальное было почти такое же. Арены и цирки, гоночные петли, оперные залы, имаджборды и видеоинсталляции. Всё ещё горит и переливается огнями. Но уже мертво, как и эти призраки, что бродили вокруг него в тот вечер.

Он был каким-то особенно душным, тягостным и тоскливым.

Как будто кто-то невидимый уверенной мозолистой рукой схватил за тебя яйца и тянет, тянет их вниз, а ты уже и на корты присел, и даже на землю голым задом угнездился, чтобы поближе к землице-то, а тот всё тянет, и землица эта ему нипочём.

До тех пор, пока от боли у тебя не начинают вылезать глаза из орбит, а кровь из прокушенного языка не заливает желудок настолько, что её сгустками начинает тошнить прямо на себя.

А потом семенные канатики и прочие придатки начинают с мокрым звуком обрываться, к невидимой руке тянется от тебя лишь вопящий от боли кожаный тяж.

Но даже с его обрывом боль не спадала.

Напрочь забыв о фиксации происходящего вокруг, Стэнли ужом вился на земле, готовый сотворить с собой что угодно, лишь бы эта боль ушла. Ему уже было всё равно, жив он или мёртв, а уж до судеб Матушки ему не было к тому моменту и вовсе никакого дела.

Лишь бы это прекратилось.

Лишь бы это прекратилось.

Лишь…

Первое, что ощутил Стэнли, придя в себя, было страшное чувство голода.

Не того, физического. Здесь, в интервебе, через транскраниальные индукторы подобное чисто физическое ощущение вряд ли могло пробиться. Скорее оно проявлялось через нервозность поведения и тремор, вызывающий сбой мелкой моторики.