Чтение онлайн

– Шубу я тебе приличную закажу, чтоб и вправду из норки.

– Меня и моя устраивает.

– Меня не устраивает.

– Мы еще не поженились, а уже командуешь?

– Привычка. Извини, но… – он развел руками. – Только подумай. Назад дороги не будет. Разводы… не одобряются. Понимаешь?

Понимает.

И… она готова согласиться. И опять же не из любви, но от усталости, от общей неустроенности своей и понимания, что лучшего предложения ей никто не сделает, что…

– А не боишься, что встречу кого-нибудь и влюблюсь?

– Птицы-гамаюн однолюбы. Ты сама так говорила.

– И что?

– Ты мне пела.

– Это… это ничего не значит!

– Как скажешь, дорогая. Я слышал, что сейчас в моде белое золото. Или можно еще заказать платину, но тогда ждать придется.

– Ты… ты невыносим.

– Мне казалось, ты уже привыкла.

Эвелина вздохнула. И подумала, что она правильно не завидовала другим людям. Нечему.

– Обычное, – сказала она. – Обычное обручальное кольцо. Как у всех…

А он только усмехнулся.

Невыносимый человек. И пела… она не ему пела, она просто пела, а ему не повезло оказаться рядом, вот и вбил себе в голову… глупости какие.

Владимира вздохнула и забрала ручку, которую новый кавалер изволил целовать. Вот утомил, право слово. И не только целованиями этими.

Толку от них.

Она подавила вздох, в котором бы выразилось все-то ее разочарование, что кавалером, что собственной жизнью. А ведь думалось, что того и гляди жизнь эта переменится и в лучшую сторону.

– Я тебя чем-то огорчил? – он вывернулся, изогнулся, пытаясь в глаза заглянуть. И вновь за руку взял, будто она маленькая какая-то.

– Нет, что ты, – соврала Владимира и руку забирать не стала.

А может, все-таки…

Он ведь неплохой.

Нестарый еще. Симпатичный, особенно если причесать и стрижку сделать модную, чтоб с косыми висками. Усики опять же отпустить. С усами мужчине всяко солиднее. И костюмчик новый…

– Просто… настроение. Осеннее, – Владимира изобразила улыбку. – Скоро дожди зарядят. Сырость. Если бы ты знал, до чего я не люблю сырость…

Она поежилась.

– Из окон вечно сквозит, сколько ваты не запихивай. А Викушка будет ворчать, что надо заклеивать. Терпеть это дело не могу.

– Да, у нас тоже осенью прохладно, – согласился Мишаня – именовать его Михаилом Валерьяновичем никак-то не получалось. – И я сырость не люблю. Но согласись, есть в осени своя прелесть. Это вот небо, эта иррациональная печаль, которая, кажется, готова поглотить тебя с головой. И ощущение, что мир скоро возьмет и закончится.

Терпение у Владимиры скоро возьмет и закончится.

Вот точно.

Она ведь на что надеялась? На страсть. На огонь испепеляющий, чтобы как в романах писали. А они который день бродят по городу за ручки взявшись, и он стишки читает, но как-то уныловато, без огонька. Еще мороженое купил. И воды с сиропом.

И ни цветочка.

Ни признания.

Ладно бы, без цветочков Владимира обошлась бы как-нибудь, а вот признание…

– Закончится. Все когда-нибудь заканчивается, и скоро ты уедешь, – она прижала руки к сердцу, надеясь, что жест этот выглядит в должной мере беззащитным. – А я останусь.

– Не скоро, – заверил Мишаня. – Я ж тут надолго. А хочешь, в кино сходим?

– Хочу.

От кино она отказываться не стала, дура, что ли. Но вот… мог бы и не про командировку, а про любовь, которая не позволит разлучиться и все такое. Хотя… что с него взять-то, кроме пальтеца этого мятого? И, верно, почувствовав этакую во Владимире перемену, Мишаня откашлялся и заговорил:

– Я бы хотел познакомить тебя со своей семьей. Думаю, мама была бы рада… мама всегда говорила, что в отношениях следует искать не выгоду, но единства души.

С мамой Владимира готова была поспорить, потому как одним единством души сыт не будешь. Но вслух она ничего не сказала, лишь кивнула, подтверждая, что все именно так.

– К сожалению, она давно меня покинула…

…а вот это хорошо.

– Сочувствую, – Владимира осторожно коснулась руки.

– Моя сестра живет далеко, за Уралом… думаю, вы понравитесь друг другу.

Это вряд ли. Хотя… если она за Уралом и останется, то Владимира уже будет счастлива.

– И мне жаль, что они не увидят тебя…

– Мне тоже. Мои родители… давно уже… – она вздохнула, признаваясь себе, что не хотела бы говорить на эту тему. – Еще после войны… отца ранили. Мать…

…мать его ждала.

Как ждала… про мать всякое говорили, пусть по малости лет Владимира ничего-то из этих разговоров не понимала. А вот бабка морщилась и говорила, что это мамка просто от неустроенности, от нехватки крепкой мужской руки, чудит да гуляет. Что вот отец вернется, и все-то пойдет иначе. Она ждала его и ожиданием своим заразила их с Викторией, будто это вот ожидание было болезнью. Или действительно было? Старый снимок в рамке и спрятанные за алой тканью кресты. Молитвы утренние.

И дневные.

Вечерние.

Стояние на коленях. Вы же не хотите, чтобы отца убили? Тогда молитесь, бейте поклоны. Вот вернется он, и все станет хорошо.

Не стало.

Он появился однажды, этот чужой плохо пахнущий мужчина с пустым рукавом. И Владимире не понятны были слезы счастья, причитания, а уж необходимость подойти, обнять этого страшного заросшего человека и вовсе вызывала отвращение.

Да и жить легче не стало.

Отец не работал. Куда его возьмут без руки-то? Да и вторая покалечена, из пяти пальцев три осталось, и те не гнутся. То ли от боли, то ли от безделья, то ли еще от чего, он начал пить. И выпивши, становился буен… он гонял мать, которая сбегала из дому, пока не сбежала совсем. Тогда он стал бить бабку, а терпела побои и улыбалась так благостно, что Владимиру выворачивало просто. И не понимала она этого вот странного извращенного счастья.

Вернулся.

Да лучше бы сгинул. Но…

Потом бабки не стало. И они с Викой стали отцу вдруг не нужны.

– Мы на окраине жили раньше, а там стали перестраивать все. Расселять. Нам и предложили комнату. Или одну тут, или две в бараке. Мы сходили посмотрели…

…и Виктория тряхнула головой, сказав:

– Тут жизни не будет.

А Владимира в кои-то веки с нею согласилась. Барак был длинен и мрачен, приземист, он походил на коровник и пах примерно так же, даже хуже, ведь коровники чистили.