Чтение онлайн

Возгласу поручика вторит звон. Звон оружия, брошенного заговорщиками на пол. Виктория? Да, она, но только с тыльной стороны, с той, где спина теряет свое благородное название. Так что рано еще праздновать, вот кое-что сделаем, и уж тогда…

— Солдаты! Братцы! Орлы! — Гренадеры вытянулись по стойке «смирно», хотя, казалось, более некуда. — Да, орлы! Но не солдаты-победители… Почему на поле боя оставлен враг, не желающий сдаваться?

Не понимают, лупают оловянными глазами и молчат. Ладно, попробуем зайти с другой стороны.

— Вы разве не видите, что подлый супостат упорствует и по сию пору не сложил оружия? Тому ли учил чудо-богатырей генералиссимус Суворов? Не слышу ответа, господа офицеры!

Взгляд правофлангового, усатого детины лет тридцати пяти с пройдошистой рожей ротного старшины, мигом приобрел осмысленное выражение. Покосился на меня, на лежащие шпаги…

— А хуле теперя! На штык их, робяты!

Управились меньше чем за минуту. Слегка погрустневший Бенкендорф подал шпагу, потерянную мной в героической битве у стола.

— Спасибо, поручик. О чем печалишься?

— Простите, государь, но я так и не смог выполнить ваше приказание.

— Какое?

— О проведении политинформации. Не зная, что сие из себя представляет, я взял смелость…

— Пустое, ты все правильно сделал.

— Да?

— Ну, конечно же. Настоящая политинформация — суть объяснение подчиненным подлой природы врага, определение врага на сегодняшний день с государственной точки зрения и, главное, объяснение, почему уничтожение супостата является благом не только для державы, но и для каждого солдата по отдельности. Ты прекрасно справился, Александр Христофорович, проявив разумную инициативу, соответственно должен быть вознагражден.

— Ну что вы, государь, не за награды… — слишком ненатурально начал отнекиваться Бенкендорф.

— Верю, конечно, верю, что движимый исключительно помыслами о благе Отечества… — чего я несу, он же немец? — Да, Отечества!

Кончик шпаги упирается в грудь лежащего без памяти генерала, получившего графином в лоб.

— А вот скажи мне, поручик, каким манером сей мерзавец похитил твой орден да себе нацепил? Изволь исправить недоразумение и не допускать подобного впредь!

Бенкендорф присел на корточки и дрожащей рукой потянулся к звезде Георгия второй степени. Остановился, недоверчиво подняв голову:

— Государь, но он же генеральский?

— И чего? Зато будет куда расти и к чему стремиться. Карьеризм, братец, подобен елдаку! У каждого офицера быть непременно должен, но показывать его на людях неприлично. Но мы тут все свои, не так ли? Не стесняешься же ты в бане?

Оставив свежего кавалера радоваться награде, обращаюсь к солдатам, тьфу, то есть офицерам:

— Ну что, господа лейб-кампанцы, каковы ваши дальнейшие действия? Вот ты, что скажешь? — Палец указывает на гренадера, первым пошедшего в штыковую.

— Сергей Викторов Акимов! — представляется тот.

— Викторович, — мягко поправляю.

— Так точно, Ваше Императорское Величество!

— И?

— И бить врага далее, покуда не опомнился! Пленных допросить, да и раздавить змеиное кубло разом.

— У нас есть пленные?

— А как же! — ухмыльнулся Акимов. — Господин поручик изволили сюда полкового командира принести.

— Депрерадовича?

— Так точно! Господин полковник хотели помешать нашей роте на полиформации следовать, так его… того…

— Где он?

— Да там, под диванчик положили.

Не успел я отдать приказание, как за спиной послышался хлесткий звук удара и возглас Бенкендорфа:

— Кусаться вздумал, сучье вымя? Так сейчас и вторую ногу выдерну.

Оборачиваюсь — поручик трясет укушенным до крови пальцем, другой рукой выворачивая пленному ухо. Только что замечаю некоторое несоответствие, ранее пропущенное мимо внимания, — у того всего одна нога. И какого черта, прости Господи, на костыле сюда приперся? В прошлых снах этого инвалида не встречал. И кто же таков?

— Александр Христофорович, голубчик, ты точно ему ничего не оторвешь? По «Уложению», конечно, четвертование полагается, но давай дождемся приговора трибунала. И вот тогда милейшего генерала… э-э-э…

— Зубова, государь!

— Что, опять Зубов? Когда же они кончатся?

— Брат вот этих самых. — Бенкендорф кивает в сторону душившего меня одноглазого исполина, милосердно добитого штыком, и еще одного, с развороченным пулей лицом. Интересно, как опознал? — Надо бы все их семейство пощупать, государь.

— Дело говоришь. Акимов!

— Я, Ваше Величество!

— Полковника тащите сюда, и поможешь поручику допросить обоих. Только ласково, а то ведь вы, ироды, и для эшафота ничего не оставите. И пару пистолетов мне раздобудь.

— Сей секунд, Ваше Императорское Величество!

А сам подмигивает с таинственным видом, будто выпить тишком от жены приглашает. Что за секреты такие? Отвожу гренадера в сторону:

— Ну?

Тот мечтательно закатывает глаза:

— Намедни довелось такую пару видеть, что лучшей во всем Петербурге не сыскать…

— Так принеси.

— Тут такое дело, Ваше Императорское Величество… они работы самого Симона Норча, и…

— Да хоть работы капитана Мосина! Царь я, или хрен собачий? Если лучшие, то должны быть у меня!

— Разрешите взять с собой еще роту семеновцев?

— Один не донесешь?

— Но ведь…

Некогда слушать объяснения — махнув рукой, отпускаю Акимова, вручив в качестве мандата и подтверждения полномочий золотую табакерку с собственным портретом на крышке. В смысле, с портретом Павла. А что, не хуже любого удостоверения личности — вряд ли у кого достанет духу сомневаться в предъявителе сего.

Как там наш предобрейший Валериан Александрович поживает? Явно не хуже братьев, те вообще никак не поживают. Но морду графином разнесло так, что не только мне, и родному папаше мудрено было бы узнать. И если давеча в слабом свете свечей лицо показалось знакомым, то сейчас… маска, на которой кровь перемешалась с пудрой и румянами. Говорит еле слышно, слова скорее угадываются по движению губ, но допрашивающий Зубова Бенкендорф вполне разбирает, знай себе чиркает перышком по бумаге ровным изящным почерком, умудряясь не посадить ни единой кляксы.