Чтение онлайн

Я понял, от меня хотели демонстрации моих возможностей. Но тратить заряд дезинтегратора просто так? С другой стороны, если дикарей не убедить в своем могуществе, не захотят ли они напасть на меня или просто прогнать? Тогда мне придется потратить куда больше заряда… Вытащив дезинтегратор, задумался: стрелять, но в кого? На неживом предмете эффективность не так заметна. Молодой мужчина с ножом за поясом смотрел с откровенной неприязнью.

— Дай свой нож, — я протянул руку, указывая на нож за его поясом. Старец, проследив за моим взглядом, велел кивком головы отдать мне требуемое. С плохо скрываем отвращением мужчина бросил нож к моим ногам. Ах ты так, падла? Я-то хотел изменить форму ножа, сделав его тупой конец узкой формы, но ты сам напросился.

Переведя тумблер дезинтегратора на режим сварки, выставил полную мощность: хрен с ним, с одним зарядом. Пламя вырвалось их дезинтегратора на метр, на глазах превратив пародию на нож в лужицу жидкого металла. Еще когда появилось с ревом пламя, половина толпы пала ниц. Старец и молодой воин удержались, хотя на их лицах отразился ужас. Но когда нож у них на глазах стал маленькой лужицей металла, грохнулись и они.

Я быстро выключил девайся и громко спросил:

— Довольны? Теперь что? По воде ходить или превращать воду в вино? Что еще хотите, уроды? Воин, чей нож превратился в жидкий металл, на коленях подполз и дотронулся до начинавшей остывать массы. С диким нечеловеческим криком он вскочил на ноги и, домчавшись до речки, сунул туда руку, продолжая подвывать. Мои рукавицы комбинезона позволяли взять в руки кусок металла, подняв его с земли, подкинул, поймал и снова бросил на землю. Еще один любопытный, с диким ревом решивший повторить мой трюк, присоединился к первому пострадавшему.

— Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, — продекламировал я и, подойдя к старцу, тронул его за плечо:

— Поднимайся, старче.

— Айя? — это надо умудриться вложить в это короткое слово столько уважения и страха.

— Айя, айя, — подтвердил, догадываясь, что это слово аналог «Са» среди племени Гара и Уна, звавших меня Макс Са. «Айя» звучит немного женственнее, но главное, это помогает, раз люди боятся подняться с колен. Старец поднялся, поглядывая на меня с некоторой опаской: как мне ему объяснить, что от меня не будет проблем? Мне дождаться, пока Ната поправится или, как это жестоко ни звучит, не поправится уже, и я продолжу путь.

— Айя, — раздалось за спиной: это старуха манит меня рукой. Она — единственная, кто меня не боится, даже позволяет себе обращаться несколько пренебрежительно. Иду за старухой: она умудрилась освободить рану, немного продлив разрез комбинезона. Желто-зеленая масса с раны Наты убрана, вместо этого там кашеобразная смесь оливкового цвета. Дыхание у девушки стало ровнее: пощупал пульс — сердце бьется ровно, хотя пульс слабого наполнения.

— Уна, — старуха показывает на Нату, не знаю, что это означает, но предполагаю, что вопрос касается наших отношений.

— Уна, — подтверждаю, и лицо старухи озаряет радость. Она берет руку мою руку и кладет ее на живот Наты:

— Ана.

Я сбит с толку, видимо, мое лицо отражает мое состояние, потому что старуха внезапно имитирует детский плач.

Ребенок? Ната беременна? — молнией проносится мысль, бросая меня в жар.

— Беременна? — Старуха радостно щерит зубы, словно говоря: «попал ты, голубчик».

Но как? Я не терял концентрации, помня о нежелательности беременности во время нашего похода домой. Может, старуха ошиблась?

Не ошиблась, — говорит хитрое лицо старой дикарки, осторожно похлопав Нату по животу, она повторяет:

— Ана!

Это поражение… На плечи наваливается усталость. Пройти две с половиной тысячи километров через земли населенные дикарями — сродни самоубийству. А пройти этот же путь с беременной женщиной из двадцать четверного или двадцать пятого века — самоубийство гарантированное. Даже если Ната выкарабкается, она не дикарка: те беременность переносили легко. А у нее начнутся токсикозы и все прочие «радости» беременной женщины. Час от часу не легче, епрст!

В любом случае, радовало то, что кровотечения нет, дыхание стало лучше. Меня тревожила инфекция, что могла проникнуть в рану: положил руку на лоб, вроде температуры нет.

— Айя,— старуха показывала рукой на выход. Вот наглая бабка! Никакого уважения к Высшему Существу, именно так я перевел свое имя, видя реакцию людей. Выйдя на яркий свет, заморгал, восстанавливая резкость: толпа выросла раза в три. Похоже, собралась вся деревня, потому что все пространство битком забита. Большинство людей держали подношения: куски оленьих рогов, шкуры, половину лопатки животного жаренного на костре или на углях, даже глинную миску с водой приволокли. Все это стали складывать прямо на землю у моих ног, с придыханием выговаривая «Айя».

Подношения — это хорошо, они символизируют признание моей власти и верховенства, но мне нужно где-то жить. В землянке старухи троим не поместиться, там еле развернешься вдвоем. Селиться поодаль от Наты не хочу, мне нужно быть в шаговой доступности, хотя весь полуостров сам по себе небольшой. Напрашивался единственный логичный вывод — вытурить бабку, пока Ната не встанет на ноги.

Ищу взглядом пожилого дикаря, что привел меня сюда. На мой взгляд, башка у него варит лучше других. Подозвав его к себе коротким свистом, ввел в ступор дикарей. Свист, наверное, произвел не меньшее впечатление, чем манипуляции с дезинтегратором. Показываю жестами, что бабку нужно прогнать: на лице дикаря проступает ужас. Что за бабка такая неприкосновенная?

Мой проводник развивает бурную деятельность, успокаивающее выставляя в мою сторону ладони, он перекидывается парой слов с белобородым, и практически сразу начинается стройка века. Бегут юноши, неся на плечах жерди, точнее, стволы молодых деревцев. За полчаса на моих глазах возникает остов типичного вигвама. Жерди связывают между собой тесемками. Привязывают поперечные жерди и сразу начинается процесс настилки шкур. В работе участвует чуть ли не половина племени: обжегший руку здоровяк сверлит меня взглядом, но поспешно отводит глаза, стоит мне взглянуть в его сторону.

У самой вершины конуса оставляют небольшое отверстие-дымоход. Ночи уже теплые, недельку смогу перебиться даже без костра, но дикари так не думают. Что-то похожее на полуочаг-полупечку, мастерит старик, приведший меня сюда. Услышав, что он откликнулся старцу на имя Зар, повторяю, убеждаясь, что это его имя. Зар лезет из кожи вон, пытаясь мне угодить: он видел действие дезинтегратора на медведе, его рвение понятно.

Десяток, оставленных у туши медведя воинов, появляются, сгибаясь под тяжестью груза мяса и шкуры. Эти воины умудрились принести практически всего медведя, за исключением требухи. Женщины и дети приветствуют шествие добытчиков горловыми криками, многократно прикладывая руку к рту. Их радость исчезает, когда охотники один за другим сваливают все мясо и шкуру к моим ногам. Но куда мне такое количество мяса? Да и шкура нуждается в длительной обработке.

— Зар, — зову своего помощника, показывая на груду мяса, произношу, — это для всех.

Старик не успел открыть рот, когда женщины, они самые сметливые, когда дело касается еды, восторженно встретили мой широкий жест. Вначале это было робкое, с каждой секундой набирающее силу разноголосое «Айя». Но через десять секунд дикари скандировали не хуже обученного коллектива: — Айя, Айя, Айя!

На шум выскочила старуха и зашипела, заставив закрыть всех рты.

— Айя, — махнула она рукой, я и послушно направился в хижину, где лежала моя «Айя».