Чтение онлайн

В самом ли деле я человек или дух неуспокоенный?

— Мама, прости! Прости! Я не хотел делать тебе больно!

По христианской вере самоубийцам прощения нет.

Их не отпевают в церкви и хоронят за церковной оградой.

Их не пускают даже в ад.

До этого я жил словно во сне, в странной необъяснимой уверенности, что все они, Элленджайты, продолжают жить. И только теперь понял — они ли мертвы, я ли, — мы никогда больше не встретимся.

Я мог прожить с ними долгие годы жизни, но я всех бросил, трусливо сбежал, поступил как жалкий подлец и предатель и теперь, хоть горло себе сорви, воя от тоски, как волк, хоть волосы рви и землю от отчаянья ешь — не поможет.

Мы по разную сторону бытия.

Я плакал впервые в жизни, если не считать тех лет детства, что в моей памяти не сохранились.

Слёзы не приносили облегчения.

Мертв ли я, жив ли я — я несу наказание за свой поступок.

Смахнув со щёк остатки влаги я через силу поплёлся вперёд.

Толкнул дверь, вошёл внутрь.

Мне казалось, что внутри должно быть едва ли не холоднее, чем снаружи. Тепло, окутавшее с порога, было удивительно.

Миновав прихожую, я шагнул в Хрустальный зал.

Тени от вьюги темными полосами носились в огромном пространстве, словно ведьмы на помеле, одновременно с тем отчего-то похожие на неспешное движение рыбок в аквариуме.

Наверху лестницы застыла фигура в белом платье.

Светлые длинные волосы струились по плечам, сверкая в свете свечей.

Словно пораженный столбняком, я не мог двинуться с места. Весь обратился во взгляд, не смея окликнуть, словно голос мой мог разрушить чудесные чары.

— Вот и ты, наконец? Я так долго ждала тебя, Альберт. Не чаяла дождаться.

Она остановилась, чтобы поставить жирандоль на один из туалетных столиков.

Потом выпрямилась. На губах её играла улыбка. Полная жизни, огня и нежности, которой раньше я никогда не то, что не видел — не мог даже вообразить.

— Здравствуй, любовь моя. Что ж ты молчишь?

— Синтия?

Качнувшись друг другу навстречу, мы обнялись.

Круг замкнулся.

Мир растворился в руках, обнимавших меня.

Сузился до узкого стана в моих руках. Утекал, как вода и возвращался вновь вместе с её поцелуями.

— Синтия, — простонал я, не смея поверить в реальность происходящего. — Ты? Ты жива? Ты мне не снишься? Это на самом деле?!

Она засмеялась, вновь припав ко мне.

И больше вопросов задавать я не смог.

Привычная жажда затопила меня, усиленная долгой разлукой.

Наслаждаясь нашей преступной любовь, сжимая её в объятиях, впитывая каждой клеточкой тела, упиваясь нашим слиянием, словно полётом, я думал о том, что не все сказки лживы.

Наша любовь с Синтией была столь же сильна, сколь и порочна.

И ей удалось невозможное — пережить смерть.

Я не мог поверить очевидному. Происходящее казалось сном.

Радость и беда сомкнули над головой два крыла, — черное и белое, — да так плотно, что я никак не мог определиться, что же всё-таки случилось: величайшая радость?

Или величайшая беда?

— Синтия? — сжал я её в объятиях. — Это действительно ты?! Или у меня наркотический бред? Если это сон, то я боюсь очнуться. Пусть он длится вечность! Никогда не кончается.

— Вечность? — зарылась она руками в мои волосы, глядя в глаза насмешливо и призывно. — Мой маленький братец! Ты понятия не имеешь о чём говоришь. Вечность — это, пожалуй, всё-таки слишком долго. Поверь мне. Уж я-то знаю.

Она могла говорить всё, что что угодно. Я не слышал её слов — лишь звуки голоса. Лишь его богатые переливы достигали сознания, а всё остальное оставалось где-то вовне.

Сестра засмеялась и её смех, с низкой хрипотцой и снисходительно-надменными нотками, о которых я успел забыть, принадлежал ей, несомненно.

Только ей!

И я наслаждался этим, как наслаждается солнечным теплом человек, ещё недавно замерзающий насмерть.

Из всех женщин, которых я знал, только Синтия умела так смеяться.

Только её смех мог заставить меня терять голову, раз за разом, снова и снова.

И я не собирался себе отказывать в утолении голода, который жил во мне так долго.

Подхватив её на руки, я привычно, как часто делал это в прошлом, спустился по лестнице и вошёл в музыкальный зал.

Как в старые времена здесь горел камин.

Ярко пылали дрова, отбрасывая горячие алые отблески на мебель, на стены, на ковёр в виде шкуры белого медведя, небрежно брошенный на пол.

На него я и уложил осторожно мою драгоценную ношу.

Прикосновение к лёгкому хрупкому телу заставляло голову кружиться, сводило тело томящей судорогой желания, одновременно и сладкого, и мучительного.

Мне хотелось овладеть Синтией глубоко и быстро, так яростно и полно, как это только возможно.

Я истосковался по её прохладной, гладкой, как атлас, коже. По горячим, дерзким, откровенным губам, не боящимся отдавать и брать, просить и требовать. По груди с твёрдыми, маленькими, очень чувствительными сосками, твердеющими от моих прикосновений.

Волосы Синтии рассыпались поверх светлого коврового меха и отливали золотом в свете пламени.

Огонь подобрался так близко, что делалось горячо.

Серые глаза её затуманились, полуоткрытые губы дрожали от предвкушения удовольствия, ланиты разгорелись от жара.

В этот момент Синтия казалась мне обольстительнее любой сирены.

Она была в тысячу раз прекраснее, хотя бы потому, что была настоящей, живой, горячей. Упрямой, как тысяча вредных чертей. Безрассудной, непредсказуемой, иногда — жестокой, но это никогда не умоляло её привлекательности в моих глазах.

— Альберт? — задыхаясь, прошептала она моё имя.

— Что?