Чтение онлайн

— Благодарю вас, почтенный Томил, за разъяснение. — я вежливо наклонил голову.

— Прежде чем предложить вам какой-то совет, — продолжал Бодров, — позвольте поинтересоваться, что именно вы хотите получить от суда? Уголовное преследование виновных, или виру, или просто защиту от дальнейших попыток?

— Мне кажется, лучше ограничиться просьбой о княжеской защите, — подумав, ответил я, — у нас слишком неравные силы, чтобы вступать в противостояние с Ренскими, так что не стоит требовать многого.

— Приятно видеть такое здравомыслие в столь юном возрасте. — одобрительно откликнулся поверенный, — в таком случае, господин Кеннер, тактика у нас проста — отвечайте на вопросы полно и правдиво. Дело достаточно ясное, истец не выдвигает чрезмерных требований, так что рассмотрение должно происходить в благоприятном ключе. Если князь и наложит какое-то наказание на Ренских, пусть это будет его инициативой.

На следующее утро я в сопровождении Бодрова ехал в княжескую канцелярию в прекрасном настроении. Сон в мягкой постели, хороший завтрак, чистая одежда, а главное свобода, вызывали состояние эйфории. Это пьянящее чувство свободы невозможно описать словами; это ощущение не дано понять человеку, которого никогда не лишали свободы. Я сознавал, что ещё ничего не решено, и дело пока что далеко от завершения, но сейчас, пока можно, я наслаждался свободой и бодрящим осенним воздухом.

В комнате присутствовали уже знакомые мне Гессен и Вышатич-Санский, двое мужчин, представленных мне как дознаватели, и ещё один человек, которого никто не потрудился представить. По всей видимости, это и был эмпат, о котором предупреждал поверенный.

— Господин Кеннер, расскажите нам кратко всю последовательность событий, — предложил Гессен, — а мы будем задавать вам уточняющие вопросы.

— Как скажете, господин Курт. — согласился я. — Итак, после занятий ко мне подошли двое мужчин, которые потребовали, чтобы я сел к ним в машину. Они не представились и отказались сообщить куда и зачем они собрались меня везти. После того, как я заявил им, что я не сяду в машину к неизвестным, они усадили меня силой.

— Скажите, господин Кеннер, — спросил Вышатич-Санский, — у вас имелся сословный знак?

— Разумеется. Наша мать требует носить сословный значок всегда и везде, и мы с сестрой понимаем необходимость этого. Я ношу его всегда на лацкане, как сейчас.

— А к примеру, если бы эти люди представились как положено, и сообщили, что вас желает видеть Ольга Ренская — вы бы поехали с ними?

— Разумеется, я бы поехал. — ответил я. — Я бы не стал оскорблять Мать рода беспричинным отказом.

— И как вы считаете — в чём была цель вашего э-э… приглашения именно в такой форме?

— Цель была достаточно очевидной — создать психологическое давление, чтобы заставить меня подписать всё, что скажут.

— Благодарю, продолжайте, пожалуйста.

— После того, как мы прибыли в резиденцию Ренских, меня отвели в подвал и поместили в камеру, в которой я и просидел почти сутки. На следующий день меня отвели к Ольге Ренской, где она представила мне какого-то человека как моего якобы отца. Она потребовала, чтобы я официально признал его своим отцом перед нотариусом, и подписал, цитирую: «всё, что тебе дадут подписать».

— Скажите, а он действительно ваш отец? — спросил один из следователей.

— Он отказался предъявить какие-либо документы на этот счёт, и моя мать впоследствии его заявление не подтвердила.

— Но тем не менее, существует вероятность, что он действительно ваш отец, не так ли?

— Даже если допустить, что он действительно мой биологический отец, это ничего не меняет. За всю мою жизнь он ни разу не счёл нужным повидать меня. Появился он передо мной только по приказу Ольги Ренской с целью получить от меня какие-то доверенности. Вручить свою судьбу в руки подобному человеку было бы безумием.

— А у вас не было мысли согласиться поехать к нотариусу, а там отказаться подписывать, и вместо этого попросить помощи?

— Такая мысль у меня мелькала, — признал я, — но этот план показался мне слишком рискованным. Нотариус мог быть в сговоре с Ренскими. Если бы свидетели подтвердили, что я действительно посещал нотариуса вместе с Ренскими, мне было бы трудно потом доказать, что я там ничего не подписывал, и моя подпись подделана.

— Я понял вас, господин Кеннер, продолжайте, пожалуйста.

— После того, как я окончательно отказался что-либо подписывать, Ольга распорядилась отвести меня обратно в камеру, приказав и дальше меня не кормить. Её слова: «посмотрим, как ты вскоре запоёшь». Собственно, на этом всё — следующий раз меня вывели из камеры, чтобы отвести к вам, господа.

— Спасибо, господин Кеннер. Если несложно, ответьте на несколько вопросов.

Под «несколько» подразумевалось скорее несколько десятков. Их интересовало буквально всё — точные слова вплоть до интонаций, выражения лиц, детальное описание моей камеры. Вопросы регулярно повторялись в различных формулировках и пересекались друг с другом.

— Благодарю вас за содействие, господин Кеннер, — наконец сказал Гессен после того, как они выжали из меня всё что можно и нельзя, — из вашего прошения явствует, что вы просите о княжеской защите?

— Не совсем так, господин Курт, — возразил я, — я прошу о запрете Ренским предпринимать прямые или косвенные действия, направленные непосредственно на причинение вреда нашей семье.

— Разве это не одно и то же?

— Защита — это гораздо более широкий термин, который можно понимать по-разному. Я прошу о конкретной форме защиты.

— Хм, ну что ж, я понял вас, господин Кеннер. На этом всё, вы будете извещены о форме и дате рассмотрения этого дела.

Вчера мы довольно долго обсуждали с поверенным форму моего прошения о защите, и Бодров тогда сказал:

«Понимаете, господин Кеннер, князь всегда судит по справедливости. Никто и никогда не упрекнул его в обратном. Но удивительное дело, каким-то непонятным образом князь всегда получает выгоду от всех своих решений. Причём обычно он единственный и остаётся в прибыли в конечном итоге. Защиту он вам, безусловно, даст, но как именно это будет выглядеть, предсказывать не рискну. Могу только дать совет: тщательно обдумывайте каждое сказанное слово, и помните, что самое сложное ещё впереди.»

Когда я на следующий день появился в школе, никто не стал задавать мне никаких вопросов, как будто я и не пропускал эти два дня. Наши учителя большей частью были простолюдинами, и по всей видимости, просто не хотели никаким образом касаться разборок дворянства с родами. Дни опять покатились своей чередой, но через несколько дней я неожиданно убедился, что дело совсем не заглохло.

На перемене я никуда не пошёл, сидел за партой и разбирал свои записи. Внезапно меня резко толкнули в плечо.