Чтение онлайн

— Но вы ничего не сообщили командованию! Не согласовали ни один из своих шагов. Нарушили два императорских указа и четыре внутренние директивы охраны. Ваша самодеятельность могла привести к…

Дверь в кабинет распахнулась так резко, что в воздух поднялась пыль.

На пороге стоял человек в форме придворного флигель-адъютанта. Однобортный китель из чёрного сукна плотно облегал его фигуру, белый кант остро подчеркивал линии воротника, обшлагов и клапанов карманов. На пуговицах — золотой императорский орёл, эполеты — серебряные, с алым подбоем и тонким шитьём. В глазах — холод и сталь.

Я узнал его. Аксаков. Один из приближенных покойного великого князя Фёдора Николаевича.

За ним — двое чиновников Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Их двубортные чёрные сюртуки украшали продольные плечевые знаки. Светло-синие воротники и обшлага отливали бархатной глубиной. Чёрные фуражки со светло-синими деталями венчали кокарды с двуглавым орлом.

Серьезные гости. И все — опять по мою душу.

Аксаков подошёл к столу и, не удостоив Тютчева приветствием, бросил на стол какой-то документ. Я успел лишь разглядеть гербовую печать и водяные знаки герба Канцелярии на плотной бумаге.

— По распоряжению Его Величества светлейший князь Алексей Иоаннович Николаев подлежит немедленному освобождению из-под стражи, — отчеканил Аксаков. — Сей же момент.

Майор Тютчев поднялся. Медленно, сохраняя ровную осанку. Поднял бумагу, раскрыл. Читал долго — или просто делал вид, что читает, чтобы выиграть несколько секунд. Потом инстинктивно отступил на шаг и опустил руки.

— Алексей Иоаннович, вы свободны, — сухо сказал он. — Однако прошу вас не покидать пределов губернии до окончания разбирательств по делу Толстого-Юрьевского. Вы будете неоднократно допрошены и вызваны на судебное заседание.

— Принято, ваше благородие, — кивнул я. Встал, с трудом разминая затёкшую спину. Стул в допросной комнате был худшего образца — явно спроектирован так, чтобы ломать человека через боль в крестце.

— Благодарю, ваше благородие. — Аксаков уже направился к двери. Чиновники отступили, пропуская его вперёд. Один из них слегка склонил голову в мою сторону.

— Светлейший князь, — сказал флигель-адъютант, не оглядываясь. — Государь желает лично выслушать ваши объяснения произошедшего. Прошу проехать со мной.

— Разумеется, — отозвался я и последовал за ним. Видит бог, это должно было случиться.

На улице нас ждал автомобиль с гербами Императорского двора на дверях и капоте. Глянцевый, чёрный, он блестел даже в тусклом петербургском утреннем свете. Мы тронулись почти бесшумно.

Я ожидал, что повезут в Зимний — все же угроза миновала. Но машина свернула в сторону Невского. Значит, Аничков дворец. Государь выбрал резиденцию, некогда принадлежавшую нашей бабушке, вдовствующей императрице. После ее смерти дворец пустовал.

Всю дорогу мы ехали в полной тишине. Только ровный гул двигателя и каменные физиономии чиновников Канцелярии по бокам от меня.

— Ваша светлость, с учетом обстоятельств я прошу вас сохранять почтительный тон в отношении его императорского величества, — проговорил Аксаков. — Вчера он потерял дядю.

— Я тоже, если вы забыли. И едва не потерял невесту.

Флигель-адъютант коротко кивнул и умолк.

Аничков дворец встретил нас холодной торжественностью. За чугунной оградой тянулись небольшие аллеи, дорожки были чисто подметены. Внутри — несколько постов охраны. Гвардейцы молча пропускали машину, но их лица были насторожены. Никто не расслаблялся.

Мне помогли выйти, провели к одному из боковых входов. Внутри — узкие коридоры, тёмное дерево панелей, вытертый ковёр, тишина. Лишь несколько адъютантов и камердинеров с черными повязками на рукавах. Траур. Не только по хозяйке этого дворца, но и по великому князю.

Мы поднялись по лестнице. Я узнал этот мрамор, эти зеркала. Вдовствующая императрица долго прожила в трауре, и это ощущалось. Тёмно-бордовые портьеры, пожелтевшие портреты, полумрак. Всё так же пахло воском и ладаном, как и при ней.

Но теперь траур был не только в убранстве. Он был на лицах. На форме. Повязки на рукавах, печальные взгляды. Символ большой утраты.

Аксаков остановился у высоких двустворчатых дверей, украшенных позолотой.

— Государь ожидает, ваша светлость, — сказал он.

— Я готов.

Гвардейцы у дверей расступились и распахнули створки. Меня поглотил свет мягкий свет большого помещения.

Зал был просторным и по-царски выдержанным в мрачной строгости. Потемневшие стены, золото карнизов, потолочные фрески, словно потускневшие от траура. Огромные окна были занавешены плотным бархатом, пропускающим лишь приглушённый дневной свет. На стене между окнами висел портрет покойного Фёдора Николаевича в парадной форме — в массивной черной раме.

Императорская семья уже собралась. Пусть и не полным составом, но приветствовать всех по форме у меня бы отвалился язык.

— Ваше императорское величество, — поклонился я.

Император Николай Петрович стоял у камина, в черном кителе без знаков отличия. Его светлые волосы были аккуратно зачесаны назад, лицо казалось жёстким, даже резким, но в глазах — мрачная решимость.

Рядом с ним — кузен Андрей. Точнее, теперь полноправный великий князь Андрей Федорович, глава своей семьи. Он был в повседневном мундире Спецкорпуса с чёрной траурной перевязью. Мы обменялись короткими кивками. Его лицо оставалось спокойным, собранным, но я понимал, каково ему было сейчас. Потерять отца и не сломаться — его обязанность. Последний экзамен, который он должен выдержать.

— Алексей, — кивнула София.

София стояла рядом с Андреем — в траурном платье с длинными рукавами и высоким воротом. Её лицо, обычно живое и открытое, теперь было задумчивым, скорбным. Она мягко коснулась руки Андрея, когда тот чуть опустил взгляд. Жест без слов, но полон сочувствия. София всегда была очень эмпатичной.

Государыня Надежда Фёдоровна тоже надела черное. Она сидела чуть поодаль, на кушетке, окруженной ворохом подушек. Глаза её были усталыми, словно она не спала всю ночь.

Государь указал рукой на кресло:

— Присаживайся, Алексей Иоаннович. Будем говорить.

— Благодарю, ваше величество.

Я опустился в кресло напротив императора, чувствуя взгляд Андрея на себе — твёрдый, мрачный, но не враждебный.

Государь выпрямился, закинул руку за спину и наконец заговорил:

— Ты нарушил мой приказ, Алексей. Я ведь просил тебя надежно оберегать Юрьевского.

— Технически — не нарушил, ваше величество, — ответил я спокойно. — Все время до самого моего задержания я сопровождал пленного Юрьевского. Просто… изменилось место его содержания.