Чтение онлайн

— Да, — подумав, уже не крича о чести, отвечал государь. — Чего вы хотите от меня? Убить? Кто знает о том, что вы здесь, кроме тех лакеев и камердинера, что за дверью? Это же все ваши люди?

Он умен, он понял, что я мог убить, до сих пор могу. И я не стал отвечать на этот вопрос, я рассказал, чего я хочу.

— Я хотел бы, что вы были гибче в политике, настойчивы в тех начинаниях, что уже есть, позволили провести ряд изменений. Ваше Величество, мы уступаем Европе! — сказал я.

Вот столько было заготовлено слов, столько раз я прорабатывал этот разговор, и все равно не совсем то говорю, о чем хотел.

— Между тем, почему это какой-то нынче несуществующей Бельгии проигрывает Россия? — ошарашил вопросом меня Павел.

Нет, не сам вопрос был шокирующим, а тон, с которым он был задан. Это были интонации радости!

— Эм-м, — растерялся я. — Ваше Величество, а вы себя хорошо чувствуете?

— Удивительно хорошо! — усмехнулся император. — Вот только что я словно осознал, что умер. Я так боялся умереть, а сейчас… Прадед вчера приходил ко мне во сне, сказал, что больше не побеспокоит, чтобы я забыл, что «Бедный Павел», отныне я не «бедный, я сильный» теперь все может быть иначе.

Психологи будущего, из тех, что решают проблемы человека жестко, порой жестоко, считаю, что при встрече со своими страхами, через максимальное их переживание, можно избавиться от фобии. Я вылечил императора?

— Думать забыть о том, что Александр замешан! — потребовал Павел.

— Вы оставите его наследником? После всего? — спросил я.

— А всего еще не случилось! — парировал император, посмотрел на меня уже не таким усталым взглядом и спросил. — И не случиться? Верно? Александр не будет наследником. Но кто, Константин?

— Николай! — сказал я.

Павел задумался, вновь встал с кровати и стал ходить по спальне.

— И вы, конечно же, будете при нем воспитателем? Канцлер и воспитатель, коммерциант и дипломат, кто еще? — усмехнулся Павел. — Не вышли у меня сыновья?

Я не ответил. Наступал еще один момент истины. Я достал из внутреннего кармана свернутый лист бумаги и протянул его государю. Он взял список и стал его читать.

— А отменить крепость не хотите? — раздраженно сказал император.

— Нет, пока нет. Простите, ваше величество, но я не человеколюб. Я для дела, для России. Иным крестьянам лучше и за добрым барином быть. Но есть те, кому нужно помочь вырваться, стать иными, выкупиться, — я запнулся, задумался. — Только это у вас вызвало смущение?

— Не только. Меня смущает слово «Конституция», ее не нужно. А вот остальное… Ты, Миша, считаешь, что это поможет? — не дожидаясь моего ответа, Павел сам ответил. — Нет, не поможет.

— Бездействие — хуже любых действий, — сказал я.

— Это ультиматум, то есть, если я не соглашусь на вот это, — Павел потряс бумагой с написанными пятнадцатью пунктами первоочередных преобразований. — Я умру?

— Вы останетесь живы, — слукавил я, поняв, что ультимативность пойдет только во вред.

Павел задумался, стал расхаживать по комнате, вчитываясь в текст. После он подошел к столику для письма, присел за него, небрежно, в несвойственной ему манере, смахнул листы бумаги на пол, поставил чернильницу, из которой не все чернила разлились, и стал черкать и ставить знаки возле каждого пункта, составленной мной программы развития. Сморщив брови, император казался сосредоточенным и предельно серьезным.

Я хотел спросить, где мои подарки, где самопишущиеся перья, но понял, вот прямо сейчас мне нужно молчать, не шевелиться, дышать через раз.

— Где я поставит цифру «один», на то я согласен, «два» — это следует обсуждать, «три»… Впрочем, тут только один пункт про конституцию я вычеркнул, — сказал через некоторое время император, посыпая песком бумагу и передавая ее мне.

Я вчитался. Да, не прав. Само слово «Конституция» вызывала отвращение у монарха. Я же не вкладывал такой смысл в это понятие, который, вероятно, подразумевал император. Я лишь хотел упорядочить систему, пусть и во многом самодержавную. Основной закон — я не против, чтобы Конституция называлась так, но в этом документе должны прописывать все обязанности даже монарха. Я только лишь ограничиваю возможности самодурства. Государственный Совет должен высказывать свое мнение, и это все становится публичным через прессу. Именно пресса ограничивает глупости.

— Значит так… Я год смотрю на вашу работу. Будете канцлером и воспитателем Николая, если подтвердится все то, что вы сказали. Не подтвердится, я слово вам даю, что казню вас, господин Сперанский. Проявите себя, как нужный мне и Отечеству канцлер, хорошо, пусть будет так. Я только для общего блага пекусь. Министерства мне не нравятся. Назовите их коллегиумами и делайте реформу, — Павел Петрович посмотрел на меня и ухмыльнулся. — Откройте же дверь или окно, мне душно и еще горшок вынести нужно.

Добился ли я того, чего хотел? Почти что да. Конечно, можно было надеяться, что все условия будут приняты императором безропотно, а я сам займу должность канцлера не на испытательном сроке, а сразу же и надолго. Однако, так даже лучше. С таким подходом, я понимаю, что решение государя — это не обман, это договоренность. Он хочет выйти из кризиса, вот я и становлюсь кризис-менеджером. Получится за год решить многие вопросы, а их, ну очень много, особенно в экономике, в следствии политики, то не поменяет меня Павел. Я умею работать, у меня есть понимание, куда двигаться и наработки из будущего. Я обязан все сделать по уму!

— Прикажите, чтобы меня одели, я отправляюсь на ужин с семьей. Будем играть спектакль? Так ведь, канцлер граф Сперанский, «спаситель» государя. Но знайте, что мне нужны доказательства! Если все так, что Пален не верен мне, как и многие други, то положиться не на кого. От вас ложь я не стерплю! — сказал Павел, закрылся ширмой и присел на ночной горшок.

Эх, нравы! Я уже вспоминал устройство канализации и вотерклазета. Срочно нужно сделать такой императору. Через подобные мелочи, облегчающие и улучшающие жизнь, можно многого добиться от монарха.

Глава 4

Петербург. Зимний дворец 1 марта 20.10 (Интерлюдия)

Улыбки и открытые, казалось, что ни капли не смущенные взгляды. Перестук ударов серебряных десертных ложечек о блюдца и еле слышный хруст разламывающегося безе в чудесном пирожном «Александра Павловна». Семья «любящих» друг друга людей поздно пила чай.

— Я рада, мой муж, что вам стало лучше и даже не понадобилась помощь «нежности», — съязвила Мария Федоровна.

— О, мадам, нежность в этом доме нынче не живет, — отшутился Павел Петрович. — Но если нужно, то я найду где взять чуточку нежности и любви, если во дворце всего этого не сыщешь.