Чтение онлайн

Сперва все эти обвинения были неловкими, лишь только пробой пера. Но после начали появляться какие-то помещики, которые жаловались через прессу государю, что их земли сейчас оккупированы французами, и что они настолько верили в Россию, что забыли о своих польских корнях, а теперь России их предала. Это неплохо так било по общественному сознанию.

— Вы обещали мне победу! Я доверился вам! — кричал Павел Петрович, умело играя на публику.

У меня в руках был компромат на всех тех, кто против меня посмел открыть рот. Однако, если я начну сейчас его публиковать, то это может возыметь и обратный эффект. На фоне общего негодования всего русского общества, что русская армия вступает, мои попытки оправдаться могут казаться жалкими. Вместе с тем, государь будет осведомлен о делах ряда его подданных.

Было ли мне обидно? Не без этого. Но тут нужно было делать выбор: либо я государственный человек, который готов пожертвовать многим во имя общего дела, либо я самовлюблённый чиновник, который будет держаться за своё кресло всеми руками и ногами, или даже зубами.

— Я отстраняю вас от всех дел! — казалось, что в неистовстве кричал государь.

— Я смиренно принимаю опалу. Прошу разрешить мне отбыть к войскам, дабы доказать своим примером верность Престолу и Отечеству! — сказал я, а Павел Петровича округлил глаза.

Да, моё прошение было не по плану. Но я уже продумал стратегию, по которой смогу вернуть свой образ честного и дальновидного политика. Более того, на утверждение государя уже была положена бумага по созданию особой дивизии, но не был предложен ее командующий. Теперь у императора должно сложиться в голове, что именно я задумал еще загодя.

Вот-вот начнётся грандиозное положение под Смоленском. Более того, уже готова дополнительная армия, расположенная под Киевом, Ровно и другими городами Малороссии. Если разгром Наполеона под Смоленском будут связывать с моим именем, то я вернусь в Петербург с триумфом. А если же, мы проиграем сражение под Смоленском… То крах ожидает не только меня, — это крах всей России.

— Вы, господин Сперанский, являетесь генерал-лейтенантом. Хотите отправиться на войну? Отправляйтесь туда в чине генерал-майора! Большее я вам не доверю. Более вы не Глава Комитета Министров, — выкрикнул Император, потом резко развернулся, и ушёл, не указав на то, что я лишаюсь еще и должности канцлера.

Я видел эти злорадные лица. Как же они сейчас радуются и моему понижению в чине и тому, что я отправляюсь из Петербурга. Пусть порадуются. Уверен, что это ненадолго.

Я, с гордо поднятым подбородком, покидал Тронный зал ещё до конца так и не обустроенного Михайловского замка. Хотя, именно Тронный зал был поистине величественным, не уступавший таковому и в Царском Селе.

Вслед мне раздавались шепотки. Я прекрасно запоминал всех тех, кто решил, что раненого льва можно добивать. Да, меня не так давно начали называть «львом». Просто из своей усадьбы в Петербурге я не только не убрал, оставшихся мне в наследство от Безбородко статуй этих животных, но и заказал двух новых, отлитых в бронзе, метра два в холке каждый.

Я направлялся в свой кабинет, чтобы забрать кое-какие документы, которые уже заранее сложил. Я был готов к сегодняшнему разносу, более того, именно я пригласил представителей прессы, чтобы они воочию увидели императорских гнев против Сперанского.

— Государь вас ожидает, — сообщил мне лакей, когда я подходил к собственному кабинету в Михайловском замке.

Дверь распахнулась, в моём шикарном кресле восседал невысокого роста, в последнее время слегка похудевший, с неизменно курносым носом, самодержец всероссийский Павел I.

— Не сильно ли я вас, Михаил Михайлович? — игриво спрашивал император.

— Что вы, ваше императорское величество, в самый раз! — улыбаясь, отвечал я.

— Вы не перестаёте меня удивлять, господин Сперанский. А если вас на войне убьют? Или же я, в угоду общественности всё же окончательно лишу вас всех титулов и назначений? — с лукавым прищуром говорил государь.

— Воля ваша и Господа Бога. Ваша воля, государь, сохранить мне положение после разгрома Наполеона, воля Господа Бога оставить мне жизнь, — я серьёзно и решительно посмотрел на императора. — Ваше императорское величество, я понимаю, что лишнее напоминание о моей просьбе может оказаться неуместным. Но я прошу вас, если вдруг со мной что-то либо случится, позаботиться о моей семье и о моих детях.

— Ваши слова, действительно, неуместны. А нашему отечеству и мне необходимы будут достойные люди. Уверен, что из ваших детей получатся достойные высоких чинов и положения люди. Я лично займусь их будущем. Но вы обязательно выживете! — сказал Император.

Когда ситуация с обвинениями перевалила за тот рубеж, который я уже не мог парировать, именно в моей голове созрел план. Дело в том, что уже начали раздаваться и некоторые, пускай очень тихие, кулуарные, в салонах, но недовольства императором. Это же я числился в первых любимчиках Павла, если меня не трогают, значит и сам государь в чем-то не прав. Более того, то правительство, которое было мною собрано, лишь только с незначительными изменениями просуществовало уже достаточно серьёзный срок. Это показатель. Значит, что государь разделяет мою политику.

Так что я посчитал нужным, в некотором роде, принести себя в жертву, во имя того, чтобы государь всё равно оставался на вершине общественного почитания.

Ещё раньше я прекрасно понимал, что понадобится некий «козёл отпущения», на которого нужно будет спихнуть первые неудачи войны. Я даже погрешил на то, чтобы подобным человеком назначить Барклая-де-Толи. Вот только фигура начальника Генерального Штаба была всё же столь незначительной в понимании иных вельмож, что его просто не принимали всерьёз. Считали, что Барклай никто иной, как креатура Сперанского, то есть меня, и выполняет лишь только мои приказы и распоряжения. Ибо, как считали многие, невозможно давать врагу ни пяди своей земли на разграбление. И подобный подход никогда не одобрил ни один достойный муж, если он не под контролем иного, получается, что недостойного.

— Вы возьмёте под командование своих стрелков, частью казаков, а также калмыков. Вы хотели Дикий полк из кавказских горцев? Попробуйте и с ним совладать. Итого у вас получится усиленная дивизия, но никак не корпус. Отсюда и понижение в чине, но как вы понимаете всё это временно, — говорил император, будто винился передо мной.

У меня даже складывалось некоторое ощущение, что он каким-то образом оправдывается. На самом деле, в мою защиту нашлось очень немало голосов. Если не считать дочерей императора, которые поголовно стали говорить в мою защиту, не считать того письма, которое прислал Александр Васильевич Суворов в мою поддержку, то громче всех кричал Юсупов.

От чего же было ему не кричать, если его не столь значительное вложение в Русскую Американскую Компанию буквально за два с половиной года превратились в три миллиона дохода. Кричали в мою пользу и князья Куракины. Эти и вовсе ожидали, что если я свергнусь с Олимпа, то они могут отправиться сразу в Царство Аида, то есть безвылазно в свои поместья — это ещё в лучшем случае.

— Вот, государь, — я положил папки на стол.

— Всё же решили показать мне всю ту грязь, что скопили на ваших недоброжелателей? — спрашивал император.