Чтение онлайн

Прошли сутки с момента, как Жука—Собчак сообщила, что тело Валентины может быть пущено на удобрения. С тех пор никто не входил, не звонил, не интересовался. Даже Кляпа замолчала – не ради драмы, а, скорее всего, потому что раздумывала, в каком отделе вселенской бюрократии быстрее оформляют утилизацию с бонусной переработкой.

Часы тикали с таким энтузиазмом, будто пытались смыться со стены, чтобы не видеть, чем это всё закончится.

Валентина сидела и ждала. Сама не знала чего: спасения, инсульта, звонка от тайного поклонника – в общем, чего угодно, кроме того, что должно было случиться.

Кляпа вышла на связь внезапно, без фанфар, как аудитор на корпоративе.

– Ну что, просидела? – спросила она голосом, в котором были смешаны усталость, презрение и лёгкий налёт ненависти ко всему, что шевелится без пользы. – Молодец. А теперь вставай.

– С какой стати? – хрипло ответила Валя, не отрывая взгляда от пустоты в чашке. – Я с этой табуретки уже сроднилась. Мы теперь одно юридическое лицо.

– А с планом ты сроднилась? – парировала Кляпа. – У нас минус девяносто два часа до конца. Или ты думаешь, что кто—то за тебя родит? Может, твоя мультиварка? У неё, кстати, хотя бы режим «подогрев» есть.

Валентина хотела что—то ответить, но язык был занят поддержанием слюноотделения. Мысли бегали кругами, как крысы на станции метро – вроде все куда—то спешат, но никто не уходит.

– У тебя план? – наконец выдавила она.

– Конечно, – отозвалась Кляпа с энтузиазмом сомнительного вида. – Мы запускаем «сексуальный будильник».

Валя повернула голову с такой скоростью, что шея треснула, как пакет с гречкой.

– Сексуальный… что?

– Будильник, Валюша. Таймер. Пинг. Протокол активации репродуктивного поля по случайному триггеру. Смысл прост: ты больше не контролируешь, когда тебе захочется. Всё будет внезапно, мощно и, как показывает практика, в самое неудобное время.

Валентина уставилась в стену. Та, как и положено хорошей стене, молчала.

– То есть… ты хочешь сказать, что я теперь – секс—граната?

– Ну, не прямо «секс». Скорее, «влажное возбуждение с задержкой реакции». Но да, механизм именно такой. В любой момент, в любом месте, по щелчку – бах! И ты снова готова зачать хотя бы кактус.

Валентина вдохнула. Медленно. Как при погружении в кипяток.

– А предупредить ты не могла?

– Предупреждение – это для слабых. Ты – наша последняя линия обороны. Надо учиться жить в условиях боевого тревожного состояния.

– Я работаю в офисе. Какого чёрта зачатие должно происходить по тревоге?

– Потому что твоя сексуальность в режиме ожидания даёт сбой. Я тебя уже не могу руками двигать – ты как гуталин на морозе. Нужен стимул.

Валентина замолчала. Где—то в душе скрипнуло кресло. Может, от ужаса. Может, от скуки. А может, это совесть пыталась сбежать из организма, но наткнулась на отчётность.

– А что будет, если это случится… ну… в людном месте? – осторожно спросила она.

– Валюша, у нас нет «если». У нас есть «когда». И «где». И оба эти пункта – вне зоны твоего влияния. Мы всё автоматизировали. Добро пожаловать в эру автозачатия.

– Это незаконно, – пробормотала она. – Наверное.

– У тебя нет больше законов. Только протокол и табличка с пометкой «объект под наблюдением».

На секунду повисла тишина. Даже холодильник затаился, будто боялся стать свидетелем нового витка сюжета.

– Значит, я просто… жду?

– Нет, ты живёшь. Как женщина. Как боец. Как фабрика эмоций на последнем издыхании. И, кстати, оденься. Если будильник сработает прямо сейчас, ты хотя бы не опозоришься в этом мешке из—под картошки, который ты называешь халатом.

Валентина медленно поднялась. Табуретка скрипнула, словно осознала, что теряет свою единственную клиентку.

– Скажи честно… – выдохнула она. – Мы с тобой умрём?

– Мы с тобой не умрём, Валюша. Мы либо зачнём, либо станем материалом для утепления космических сортиров. Выбор – за тобой.

Она пошла в ванную. Внутри гудело. Не как от простуды. Как от торжественной церемонии конца.

А будильник уже тикал. И, кажется, совсем скоро кто—то зазвонит. Не по телефону – по позору.

Универсам «Продукты+» встретил Валентину, как старенькая тётка на вахте: с натянутой вежливостью, за которой скрывалось явное подозрение. Воздух внутри стоял как в бане для пенсионеров – густой, душный, слегка мясной. Освещение мигало, как пьяный фонарщик на каникулах, и каждая тележка скрипела так, будто возила груз вины.

Валя взяла корзинку и пошла вдоль полок с видом человека, который ищет не йогурт, а хоть какой—то смысл. Сканировала ценники, как будто знала, что в одном из них скрыта инструкция к спасению. Но всё было напрасно. Даже скидка на гречку не внушала оптимизма.

Первая странность подкралась возле полки с сервелатом. Внезапно где—то внутри щёлкнуло – не громко, но с эффектом разрыва шаблона. Всё вокруг вдруг приобрело дополнительную плотность: воздух стал гуще, пальцы – влажнее, уши – краснее.

Внутри живота прокатился медленный, ленивый каток. Прямо под рёбрами. И оттуда – волной, вверх, как гейзер с похотью вместо воды. Валентина вздрогнула, дернулась, и с таким энтузиазмом схватилась за полку с колбасами, будто хотела не выбрать, а спастись от падения в ад.

– Пармезан… – выдавила она в пространство, но получился не голос, а звук, будто кто—то попытался петь через пылесос.

Ноги подкосились, спина выгнулась, лицо пошло пятнами. И не благородными – а такими, какими покрываются бананы за минуту до мусорного ведра. Губы сами начали кривиться в какую—то пародию на улыбку: нижняя дрожала, как желе на трамвае, верхняя пыталась сбежать на лоб. Взгляд стал влажным, стыдным, расползшимся. Один глаз косил в «акцию на лук», другой – в мир иной.

Плечи поплыли. Рука непроизвольно потянулась к голове, зачем—то поправить невидимую причёску. Шея поворачивалась с грацией сломанного зонтика. Спина при этом гнулась назад, как у человека, который одновременно страдает от судороги, эротического транса и желания исчезнуть.

– Всё хорошо… – прошептала Валентина с такой интонацией, как будто пыталась уговорить котлету не гореть.

Рядом уже начали оборачиваться. Бабушка с капустой затаилась, как разведчик. Мужчина в пиджаке снял очки и протёр их, чтобы убедиться, что видит не эротическую галлюцинацию. Ребёнок с тележкой захлопал глазами и спросил у мамы, что с тётей. Мама утащила ребёнка в отдел молочки, бормоча «не смотри, это актриса».

А Валентина продолжала извиваться. Левая нога топталась на месте, правая пыталась отступить, но пол был скользким – не в физическом смысле, а в жизненном. Бёдра двигались с тем уровнем сексуальности, какой бывает у антенны во время шторма. Спина выгибалась волной, лицо сводило в гримасе между предынфарктным шоком и попыткой сыграть лиса—Алису.