Чтение онлайн

«— Вы, я понимаю, сводите всю нашу эстетику к неким подсознательным ощущениям. Это, право же, хлестче Фрейда! — Оратор повернулся к аудитории, как бы желая разделить с ней свое негодование.

Гирин не дал ему высказать второй, очевидно, хорошо подготовленной фразы.

— Сводить — выражение, не соответствующее действительности. Не будем играть пустыми словами. Я думаю, что главные устои наших ощущений прекрасного находятся в области подсознательной памяти и порождены не каким-то сверхъестественным наитием, а совершенно реальным, громадной длительности, опытом бесчисленных поколений. Что касается Фрейда, то тут недоразумение.

Фрейд и его последователи оперировали с тем же материалом, что и я, то есть с психической деятельностью человека. Но путь Фрейда — спустившись в глубины психики, показать животные, примитивные мотивы наших поступков. Фрейдовское сведение основ психики к четырем-пяти главным эмоциям есть примитивнейшее искажение действительности. Им отброшена вся сложнейшая связь наследственной информации и совсем упущено могучее влияние социальных инстинктов, закрепленное миллионолетним отбором. Наряду с заботой о потомстве оно заложило в нашей психике крепкие основы самопожертвования, нежности и альтруизма, парализующие темные глубины звериного себялюбия. Почему Фрейд и его последователи забыли о том, что человек уже в диком существовании подвергался естественному отбору на социальность? Ведь больше выживали те сообщества, члены которых крепче стояли друг за друга, были способны к взаимопомощи. Фрейдисты потеряли всю фактическую предысторию человека и остались, точно с трубами на пожарище, с несколькими элементарными инстинктами, относящимися скорее к безмозглому моллюску, чем к подлинной психологии мыслящего существа. Моя задача, материалиста-диалектика, советского биолога, найти, как из примитивных основ чувств и мышления формируется, становится реальным и материальным все то великое, прекрасное и высокое, что составляет человека и отличает его от чудовищ, придуманных фрейдовской школой».

Да, говорит, казалось, Ефремов, Фрейд тоже стоял на биологических позициях, не надо обижать старика, но он слишком все упростил, свел к примитивным эмоциям, а человек — сложнее, а значит, лучше. В сущности, в описании эволюционной природы поведения и восприятия человека Ефремов во многом идет вслед за запретными тогда бихевиористами, хотя тут же оговаривается, на всякий случай — мол, это и есть самая что ни на есть материалистическая диалектика. Характерно, что сами «диалектические материалисты» его уверениям не поверили. Выйдя впервые в 1964 (с допечаткой в 1965) общим тиражом 250 тыс. экз.), «Лезвие Бритвы» не переиздавалось вплоть до 1984 года, да и то, сначала в «региональных» издательствах, подальше от центра — Баку, Горьком, Минске… И только в 1986 году, на пике Перестройки, как свидетельство ее торжества — в московском издательстве «Правда» тиражом сначала 800.000 экз., потом, в 1987 — 400.000 экз., и в 1988 — 2.000.000 экз!. [24] Это ли не подлинное торжество писателя?

Увы, нет.

К тому времени распахнулись другие двери — стал доступным, например, тот же Конрад Лоренц с его замечательной работой «Так называемое зло (о естественной природе агрессии)» — гораздо более шокирующей и жесткой, чем философские построения Ивана Гирина; стал доступен для широкого пользования тот же Фрейд, а с ним и Юнг, и Хайзинга, и много кто еще… А заодно вышла к отечественному читателю замятинская антиутопия «Мы», сокрушившая Ефремовское будущее еще до того, как это будущее было перенесено на бумагу.

И Ефремов автоматически стал казаться ретроградом и консерватором, фигурой чуть ли не одиозной. Тем более, благодаря усилиям самозваных персонажей из «школы Ефремова».

На деле судьба философа, сначала обогнавшего свое время, а потом, когда это время стремительно рванулось вперед, отставшего навсегда, фигуры настолько крупной и причудливой, что никаких учеников и последователей он после себя не оставил, печальна и величественна. Особенно — когда вчитаешься, что именно он, в сущности, пытался донести до своих современников — в антураже головоломных приключений с индийскими танцовщицами и агентами иностранных разведок:

«— А все-таки это страшно, — вдруг сказала красивая блондинка с черными бровями, смотревшая на Гирина, как на злого вестника. — Все наши представления о прекрасном, мечты и создания искусства… и вдруг так просто — для детей, для простой жизни!

— Простая жизнь? Ее нет, мы только по невежеству думаем, что она проста, и постоянно расплачиваемся за это. Очень сложна, трудна и интересна жизнь!»

Вот, кажется, и все. Наверное, большего сказать никто не может.

В отечественной фантастике возник некий феномен — появилось сразу несколько романов, построенных на основе религиозно-христианской тематики.

Даже можно выделить отдельные направления: мистико-исторический роман («Лангедокский цикл» Елены Хаецкой, «Наследники исполина» Ольги Елисеевой); «теологическая космоопера» (из последних назову «Спектр» Сергея Лукьяненко); и даже «мистический технобоевик» («Полдень сегодняшней ночи» Дмитрия Володихина). И, наконец, «альтернативная теология» («Золотое солнце» Дмитрия Володихина и Натальи Мазовой, «Мстящие бесстрастно» Натальи Некрасовой, «Круги в пустоте» Виталия Каплана)… Все эти романы вышли в последние год-два, но начиналось все раньше — с «Холодных берегов» Сергея Лукьяненко, «Дезертира» и "Овернского клирика" Андрея Валентинова, мифоэпосов Олди… Тем не менее одно можно сказать с уверенностью — литература этого рода возникла у нас сравнительно недавно, в середине 90-х и сразу мощно заявила о себе.

Расцвет «теософской» фантастики свидетельствует, что рынок литературы такого рода оказался незаполнен, а товар — востребован. Впрочем, почва для такого расцвета была хорошо подготовлена. (Дмитрий Володихин, московский критик, писатель и апологет жанра, кажется, первый, подметивший этот феномен и сам выпустивший роман в духе «новой волны» предложил термин «сакральная фантастика», но это более расширенное определение, с моей точки зрения)

Надо сказать, что один фактор наверняка способствовал нынешнему «обращению» российской фантастики — появление в России (а потом и бешеная популярность) фэнтези. Эту, если можно так выразиться, языческую, домонотеистическую стадию наша безрелигиозная литература проскочила одним махом — за десять постсоветских лет. Ведь, строго говоря, фэнтези в советское время и не публиковалась — лишь в 80-е появилась укороченная версия «Братства кольца» («Хранители»), да вторая! часть трилогии Мэри Стюарт о Мерлине («Полые холмы»). Остальная фэнтези — от классики до вторичного продукта хлынула на нас с конца 80-х — начала 90-х. Такая передозировка текстами, которые западный читатель получал если не гомеопатическими, то по крайней мере, растянутыми во времени порциями, разумеется не могла остаться без последствий.

Магия, положенная в основу фэнтези-мира, разумеется, радикальным образом отличается от «настоящей религии». Магия сродни науке — определенная последовательность действий приводит к определенному результату. Религия полагается на Чудо. Фэнтези Чудо противопоказано. Если вдуматься, вся фэнтези есть сплошное отрицание Чуда и Божественного произвола (что бы там Толкиен не говорил о том, что его Гэндальф, мол, ангел). Но как «в истории религии» шаманизм и гадание по внутренностям животных (и то и другое, вероятно, было весьма действенным) сменились молитвой и упованием, так и «в истории фантастики» литература меча и магии стала той плодородной почвой, на которой выросла «новая теософия».

Увы, как это часто бывает с первым блином, он поначалу выходил весьма комом. Бог в произведениях наших фантастов оказывался то крутым мужиком наподобие небесного Конана-варвара, только так, одной левой побеждающим всех богов послабже; то занудным моралистом, доморощенным педагогом, таскающим избранных по всяческим испытаниям, чтобы они на своей шкуре почувствовали, что такое хорошо, что такое плохо; то водителем небесного воинства покруче иного спецназа…

Собственно, ничего удивительного в этом нет, если примерить ситуацию к тому же историческому религиозному детству человечества. Пророк Илия в споре с пророками Ваала тоже победил исключительно потому, что его Бог оказался круче. Мало того, что победил в силовом состязании, но и сожрал ваалитов с потрохами, причем буквально (хотя и посредством змей). Бог наших неофитов от фантастики был таким же: помогал, когда «ну очень» просили (хотя и припугивал для острастки), обезвреживал потенциальных врагов и карал врагов действующих, даже браки устраивал… Впрочем, историческое человечество в конце концов все-таки повзрослело (хотя и не настолько, чтобы вообще не усматривать в Боге аналог МЧС или службы быта). Вот и теософская фантастика взрослеет. Только за последний год появилось несколько таких (взрослых) книг.

Одна из таких книг — «Пандем» Марины и Сергея Дяченко.

«Пандем», повторюсь, очень религиозная книга. Вот, говорят авторы, появилась, сама собой, спонтанно, некая самоорганизующаяся почти всемогущая система, которая стала уберегать от напастей, подсказывать, помогать, лечить, играть роль стола справок, службы быта и службы знакомств (даже, кажется, сексуальных услуг), при этом искренне любя каждого представителя человечества, обращаясь конкретно к каждому, советуя, сочувствуя, понимая, подсказывая… Иначе говоря, герои Дяченко получили от Пандема то, что люди изначально просят от Бога.