Чтение онлайн

— Это всего лишь версия, — сказал Кирута.

— Ты считаешь, что этого недостаточно, чтобы задержать Кускова?

— Я предлагаю для начала провести у него обыск, покопаться как следует. Возможно, что-то и выкопаем, что даст основание задержать его. Но шансов у нас мало. Ведь Кусков мог спрятать оружие гораздо надежнее, нежели бросать его в воду напротив своего дома. Да и мотив убийства в твоей версии кажется недостаточно убедительным, — возразил следователь.

— Это так. Но чего не сделаешь в состоянии сильного душевного волнения. Что же касается надежности, то на дворе осень, вода уже холодная и мальчишки оказались в ней случайно. А за зиму оружие затянуло бы илом…

В конце дня Езерский зашел в управление внутренних дел за заключением баллистической экспертизы. Вручая документ, начальник центра заметил:

— Везучий ты, однако, Олег Васильевич. Мы не только дали ответ на вопрос — из этого ли оружия произведен выстрел в Лясникову, но и с помощью коллег из Москвы установили его принадлежность в прошлом политруку Красной Армии, павшему в боях под Рудней в 1941 году. Оружие много лет не использовалось, а последний выстрел произведен из него не более месяца назад.

Обыск в доме Ильи Кускова дал неожиданный результат. В старом, довоенных времен пятистенке, под стрехой, был обнаружен карабин, обильно смазанный и завернутый в толстое сукно.

Кусков был растерян и напуган настолько, что ничего вразумительного на вопрос, откуда оружие, ответить не мог. Прокурор дал санкцию на арест Кускова.

Сукно и оружие были направлены на экспертизу. И вскоре поступило заключение, что масло на карабине и на револьвере, из которого была убита Лясникова, — различной маркировки. Кроме того, было указано, что в сукне ранее другого оружия не хранилось. Что касается карабина, то из него стреляли много лет назад.

У самого Кускова было алиби. В тот вечер, когда погибла Лясникова, он находился на излечении в районной больнице — давала знать больная нога. Со слов Ильи Кускова карабин мог припрятать во время войны его старший брат Степан, который служил в полиции, а затем пропал без вести. Следователь вынужден был освободить Кускова.

Прошла неделя. Анализируя и сопоставляя все сведения, которые удалось собрать в связи с гибелью Галины Лясниковой, Кирута приходил к выводу, что в руках только обрывки нити и связать их воедино пока не удается. Единственное, в чем он был теперь уверен, что нить эта тянется из прошлого Галины, возможно, из ее военного детства. Лишнее доказательство тому — пистолет в Ильюхином виру. Вполне возможно, что это был отвлекающий маневр. Убийца хорошо знал, что о Кусковых в поселке идет дурная слава, и решил подбросить оружие, чтобы направить следствие по ложному следу. Выходит, он либо из местных, либо жил здесь в период оккупации. Предполагаемый убийца долгое время хранил оружие, чего-то опасаясь. Но чем могла напугать его Галина, обычная деревенская доярка, во время войны еще совсем девчонка, что он вынужден был пойти на крайнюю меру?

Кирута связался с Езерским и попросил его зайти, как только освободится. Капитан вошел тихо и, увидев, что следователь занят, расслабленно опустился в кресло и некоторое время наблюдал, как сосредоточенно работает тот, изучая какой-то документ.

— Что молчишь? — оторвался от работы следователь.

— Да вот, смотрел, как ты работаешь, и заодно немножко отдохнул.

— Видимо, правы японцы, утверждающие, что человек по-настоящему отдыхает лишь тогда, когда наблюдает за текущей водой, пылающим костром и чужой работой.

— Но работа-то не чужая, — напомнил сыщик об общем деле.

— Ну, коль не чужая — давай продолжать. Мало мы знаем о прошлом Лясниковой, о ее матери — Ганиной Таисии Павловне. Надо побеседовать с кем-то из старожилов поселка, кто был свидетелем ее гибели или хорошо осведомлен об этом. Это первое. Второе — Лясникова вольно или невольно притронулась к чему-то опасному, заглянула в чье-то подлое прошлое, и оно огрызнулось. В этой связи нам необходимо полностью, буквально по минутам, восстановить все, чем она занималась в последние дни жизни. Возможно, здесь кроется разгадка ее гибели. И последнее. Свяжись с участковым Родиным и выясни, на месте ли Таисия Лясникова, приехала ли она на выходной. Я хочу завтра встретиться с ней.

Утром следующего дня Кирута выехал в Красный Бор.

На стук вышла хозяйка, вернувшаяся с дойки.

— Мне бы с Тасей познакомиться и поговорить, — объяснил цель визита следователь.

— Только вы не томите ее расспросами — Тася не может смириться с гибелью матери, каждый день плачет, говорит, я в этом виновата…

Кирута присел во дворе на лавочке. Девушка подошла, поздоровалась, назвала себя.

— Следователь районной прокуратуры Анатолий Дмитриевич Кирута, — привстал следователь и жестом пригласил ее присесть. — Я хотел бы задать вам несколько вопросов.

— В последний свой приезд домой — за неделю до гибели мамы, вы не припомните, о чем беседовали с ней?

— Как обычно, мама интересовалась успехами в учебе, жизнью в общежитии, как питаюсь, с кем дружу. А я, в свою очередь, расспрашивала ее о работе, о здоровье, о поселковых новостях.

— Не выглядела ли мама в последнее время озабоченной, чем-то расстроенной, не жаловалась ли она вам?

— Нет, такого не было, — задумалась Тася. — Но за две недели до ее гибели я рассказала ей о своем друге Антоне Ковале, с которым знакома с первых дней в институте. Он из соседнего района, учится на механическом факультете. Когда я сообщила маме, что Антон недавно сделал мне предложение, мама замахала руками: «Слушать об этом не хочу. Куда такая спешка — надо окончить институт, а потом думать о замужестве. Где вы жить будете? Кто вам будет помогать?» Я ответила, что его отец работает на мясокомбинате, хорошо получает… С тех пор, как мама Антона умерла, отец ничего не жалеет единственному сыну. «Нет, доченька, на чужой каравай рот не разевай, — прервала меня мама. — Я категорически против твоего брака». И продолжила убеждать меня, что появится ребенок, и тогда учебу придется забросить. Видя, как мама разволновалась, я успокоила ее, что ответ Антону еще не дала — собиралась посоветоваться с ней, — тяжело вздохнула Тася.

А тем же вечером я случайно обмолвилась, что мне придется теперь сказать Антону «нет», а он уже и кольцо обручальное мне припас. Оно старинное, очень красивое — с ярким голубым камнем, будто ясное небо в нем отражается. Антон сказал, что это редкий камень — сапфир называется. Мама почему-то заинтересовалась, стала расспрашивать, как оно выглядит, и где Антон взял такое дорогое кольцо. Я сказала, что оно досталось ему от мамы, а ей подарил отец. Оно фамильное…

Мама спросила, как зовут отца Антона. Я ответила, что вроде Алексей. Мне показалось, что мама не спала тогда всю ночь: ворочалась и вздыхала. Я не могла понять и сейчас не понимаю, что ее так взволновало? Ведь я послушалась ее совета…

— Есть интересные факты, товарищ следователь, — сообщил вечером Езерский, который, как и Кирута, работал без выходных, урывая лишь несколько часов на сон. — Я разыскал одну старушку, бывшую учительницу Анну Михайловну Велижскую, и вот что она рассказала мне о судьбе своей ученицы Галины Ганиной.

В начале войны в поселок Красный Бор прибыли беженцы из Москвы. Среди них была и Таисия Павловна Ганина, женщина интеллигентная и весьма обаятельная, с двумя малолетними детьми. Старшей Гале шел одиннадцатый год, а младшей Оленьке — шестой. Старостой в поселке был назначен пришлый полицай Андрей Бруй. Поговаривали, что он уроженец соседней Белоруссии, и что немцы освободили его из колонии, где он отбывал срок. Он был угрюм, необщителен, за что и получил прозвище Умыч.

У Умыча была слабость, которая доминировала над другими его недостатками, — он был очень охочий до красивых баб. Как только полицай увидел благородную красавицу-москвичку Тасю Ганину, он стал преследовать ее. Но Тася ненавидела предателя, о чем, не скрывая, говорила ему в лицо. Узнав, что муж Таси на фронте, Умыч стал шантажировать ее — дескать, выдам немцам, и те пустят семью красного командира в расход. В поселке за бедную женщину вступиться было некому, и полицай вел себя бесцеремонно — напьется к вечеру и рвется в дом к Тасе. Та детей в охапку и огородами к Леве Маркину, своему соседу, одинокому человеку с чистой душой, но инвалиду детства.