Чтение онлайн

— Я скоро снова тебе позвоню, — сказал я после того, как все записал.

Она молчала.

— А ирландская кредитка еще работает? — спросил я.

— Да, — ответила она. — Пока что работает, но из «Ситибанка» сегодня пришло письмо.

— Я с этим разберусь, — пообещал я, — я разберусь.

— Береги себя.

— Хорошо, буду себя беречь.

И я повесил трубку. После чего набрал номер матери, чтобы узнать о ее здоровье.

Когда и с этим было покончено, я принялся звонить по номерам, которые продиктовала Сказочная Принцесса. Большинства звонивших либо не оказалось дома, либо они были дома, но ничего не смыслили в польско-еврейской кухне, разве только в перуанской. Эти люди сразу начинали канючить про деньги. Так продолжалось до тех пор, пока я не позвонил некоей госпоже Фишер. Она жила в Йонкерсе, но выросла в Польше, в Бреслау. По-английски она говорила с сильным акцентом. Госпожа Фишер сообщила мне, что мир для нее все такая же загадка, как и для четырехлетнего ребенка, но что в польско-еврейской кухне для нее секретов нет. Она пригласила меня заехать к ней, не откладывая.

— Я всегда говорю «добро пожаловать» тому, кто хочет побольше узнать о польско-еврейской кухне.

Мы договорились, что я навещу ее сегодня же вечером. После этого я плюхнулся на сиденье рядом с Ребеккой.

— Как ты долго, — вздохнула она.

— Скажи, а по-твоему, — спросил я, — счастье можно пропустить?

— Я не совсем поняла.

— Ну, как во время обеда пропускаешь десерт, потому что съел уже суп и мясо и чувствуешь, что наелся. Думаешь, и счастье можно так же пропустить?

— Но ведь счастье — это не десерт?

Она купила себе новую губную помаду, на этот раз розовую.

— Как тебе твоя семейная жизнь? — спросила Ребекка.

Моя семейная жизнь, как она мне?

— Неплохо, — ответил я, — напоминает фуршет, на котором закусывают стоя.

Она кивнула.

— Тебе не смешно, ты не смеешься?

— Я смеюсь про себя.

— Слушай, — сказал я, — ты считаешь, клоун бы обрадовался, если бы люди в конце его выступления сказали: «Мы смеялись про себя»? Как ты считаешь?

* * *

Мы ехали обратно на юг, к госпоже Фишер. По дороге нам снова захотелось чего-нибудь съесть. Ребекка попросила чизбургер. Все это время аппетит у нее был отменный, хотя она утверждала, что неделями ничего не ест, не считая разве что нескольких листиков салата и горсточки риса.

Мы сели за столик у окна, откуда хорошо видна была парковка. Ребекка доставала из чизбургера кусочки лука и выкладывала их цепочкой на пластмассовом столе.

Я был чем-то вроде спасательной шлюпки, в которую она прыгнула, не зная того, что шлюпка дырявая.

— Я думаю, — сказал я, смахивая лук на картонную тарелочку из-под чизбургера, — что просто обязан напомнить тебе еще раз: того, кого ты ищешь, уже нет. Больше нет того человека, которого твоя мама увидела на экране и подумала, что у него нездоровый вид. Я взялся писать поваренные книги, вернее, я вот-вот начну их писать. При этом я по уши в долгах, и не в каких-нибудь романтических долгах, с которыми легко разделаться, стянув кое-что у родителей, нет, у меня настоящие, взрослые долги. Единственное, что во мне есть взрослого, — это долги. Понимаешь?

Она кивнула, но меня не покидало ощущение, что чизбургер интересует ее куда больше, чем я.

— У меня шестизначные долги. Так что если ты ищешь приключений, то ты ошиблась адресом.

— Я не ищу приключений, — проговорила она с набитым ртом. — Приключения у меня уже были, и мне не больно-то понравилось.

Вселять надежды, которые наверняка не сбудутся, — не припоминаю, чтобы в жизни я занимался чем-то иным. Порой я просыпался среди ночи и вспоминал о том, как смотрели на меня обманувшиеся во мне: со смесью удивления, гнева и горечи. Словно не могли понять, почему это они так верили мне когда-то. На самом деле они и до сих пор мне верят; до сих пор считают, что я пошутил, и ждут моего единственного и главного слова; ждут, когда я докажу им, что я именно тот, за кого себя выдавал.

— Я и в самом деле не ищу приключений, — повторила Ребекка. — У тебя еще остались драже моей матери? Я бы съела несколько штучек.

Я разглядывал Ребекку, от нее восхитительно пахло лежалым мясом, она уже несколько дней не меняла платье, зато у нее были новое пальто и новая губная помада.

Будущее, которое всегда находилось от меня в приятном отдалении, готовилось обрушиться на мою голову. Моим будущим была госпожа Фишер. Моим будущим была польско-еврейская кухня, мое будущее угрожающе маячило где-то совсем рядом.

Моя ладонь покоилась на колене у Ребекки, но не потому, что меня вдруг охватила похоть, нет, просто не хотелось чувствовать себя одиноким в этом «Бургер-кинге», на полпути между Олбани и Йонкерсом. Я почему-то вспомнил рисунок с изображением таксы. Память — это болезнь, это жар, который не спадает, несмотря на сотню холодных примочек.

— Мы, конечно, можем попробовать друг с другом лечь, — сказал я, — только я не уверен, что это поможет.

Ребекка сказала:

— Мне кажется, все же поможет.

Это было давно, стоял теплый вечер, один из тех вечеров, когда весь город курится испарениями. Я люблю курящиеся города, я люблю мусор, гниющий где-нибудь на солнцепеке в двух шагах от столиков, выставленных на улицу хозяевами кафешек, которые не смотрят на часы и не торопятся закрываться.

Эвелин одевалась, очень-очень медленно, и вдруг протянула мне рисунок с изображением таксы.

— На вот, возьми, — сказала она, — это мой сын для тебя нарисовал.

Рисунок был свернут в трубочку и стянут резинкой, какими пользуются почтальоны.

Я развернул листок.

— Такса, — удивился я, — как мило!

Эвелин кивнула.

— Это тебе подарок. От моего сына.

Я снова свернул рисунок в трубочку, натянул резинку и, когда вернулся домой, положил рисунок в ящик своего письменного стола.

Прошло несколько недель, и Сказочная Принцесса сказала:

— Я нашла рисунок с таксой.

— Угу, — отозвался я, — мне его подарили.

— Как забавно, — заметила она.

Город еще курился испарениями, но отдельные листочки уже пожелтели, а другие стали коричневыми. Сказочная Принцесса обратила мое внимание на разноцветную листву. Мы с ней решили покататься на роликовых коньках. Вернее, это она решила покататься, а я сидел на скамейке и махал ей, когда она проезжала мимо.

Проехав три круга, Сказочная Принцесса плюхнулась на скамейку рядом со мной.

— Как, уже надоело? — спросил я.

— Если бы у меня был с кем-нибудь роман, — сказала она, — я бы ни за что об этом не проболталась. Зачем, ведь правда? Что это дает?

— Да, действительно, что это дает?

Она сняла ролики.

Верность и неверность — наступает такой момент, когда эти два слова теряют свое значение, свой первоначальный смысл. Чувство, которое привязывает вас к другому человеку, уже не укладывается в рамки такого двусмысленного понятия, как верность. В конечном итоге вас начинает связывать негативная форма любви: допустим, ваш партнер вам надоел, вы страшно хотите, чтобы он ушел, провалился ко всем чертям, даже умер, но ваш партнер не умирает и никуда не проваливается. Вы делаете одиннадцатиметровый удар и с нетерпением ждете ответного — и смеетесь над этим своим нетерпением, так вот этот ваш смех и есть признак того, что вы готовы наслаждаться своей негативной любовью. Можно надоесть друг другу — и годами, а то и всю жизнь не расставаться.