Чтение онлайн

Итак, аргумент первый — насчёт «детища индустриальной цивилизации» и несопоставимости уровней развития производительных сил. Вроде бы аргумент настолько убийствен в своей самоочевидности, что и спорить не о чем. Ну как, в самом деле, сопоставить СССР и Древний Египет по такому экономическому показателю, как выплавка стали? Мы свыше 160 миллионов тонн в год ею получаем, а египтяне стали вообще не знали, дай бог, бронзы 3–5 тысяч (не миллионов) тонн в год выплавляли. О чем тут вообще говорить?

Не спешите с выводами. Читал я где-то, что во время войны с американцами на Тихом океане у японских моряков бытовала горько-ироничная поговорка; «В мире есть три абсолютно бесполезные вещи: египетские пирамиды, великая китайская стена и линкор «Ямато»». И в самом деле, флагман японского военного флота, крупнейший в то время в мире боевой корабль водоизмещением более 60 тысяч тонн, с полуметровой броней и невиданными 450-миллиметровыми орудиями, так за всю войну ни разу своими двухтонными снарядами и не выстрелил. Уже в конце войны японские адмиралы, пытаясь любой ценой реализовать колоссальную ударную мощь своего любимого монстра, бросили его против американской авианосной эскадры. За несколько сот миль от неё он был обнаружен, а затем и потоплен американской палубной авиацией.

Так вот, мораль сей притчи такова: к перечисленным в японской морской поговорке трём самым ненужным в мире вещам мы можем вслед за героическим линкором присовокупить свою не менее героическую тяжёлую индустрию. От пирамид, стены и линкора ею отличает разве что одно: если первые три великие бесполезности в общем-то безвредны, как говорится, «есть не просят», то о нашей индустрии этого не скажешь, — занимаясь главным образом расширенным воспроизводством самой себя, она в то же время не только загрязняет окружающую среду и истощает природные ресурсы, но и наводняет нашу денежную систему «пустыми» рублями, выданными в виде зарплаты занятым в ней работникам. Отоварить рубли нечем: к выпуску продукта конечного спроса (того, что нужно людям) каша тяжёлая индустрия отношения не имеет. Мне могут возразить, что задача отраслей группы «А» — не население снабжать, а группу «Б» обеспечивать станками и машинами. Верно! Но вот этого-то она (группа «А») как раз и не делает. Несчастная группа «Б» до сих пор зачастую использует станки, выпущенные у нас давным-давно или купленные за рубежом. Так вот, к вам вопрос (это я к Клямкину обращаюсь): а какое вообще отношение наша тяжёлая индустрия имеет в таком случае к производительным силам и к экономике? Ведь экономика и производительные силы — это по самому своему определению то, что производит нечто полезное для человека. Наша тяжёлая индустрия полезного для человека производит мало, а вредного — от выбросов и отходов до неотоваренных рублей — сколько угодно. Если это и экономика, и производительные силы, то со знаком минус — антиэкономика, разрушительные силы. Сравнивать их по уровню с экономикой Древнего Востока действительно смысла никакого нет, но не потому, что у этих «сил» «уровень несопоставимо выше», а потому, что к экономике они имеют такое же отношение, как и египетские пирамиды. И ещё один ехидный вопрос Игорю Клямкину: а если бы египетские фараоны вместо пирамид насооружали металлургические комбинаты и завалили весь Египет чугуном и сталью — перешёл бы тогда Древний Египет на более высокую (может быть, даже социалистическую — учитывая тотальное господство государственной собственности в фараоновском Египте) стадию развития? Эх, уж лучше бы наши ведомства пирамиды строили вместо гигантов индустрии. Очень по этому поводу хорошо Алексей Черниченко высказался: «Поистине блажен, кто не ведает, что это «индустриальное величие» в доставшемся от Сталина безвариантном варианте с его, будь он неладен, чугуном и трактором на душу населения — кошмарнейшая, безвыходнейшая экономическая ловушка, экстенсивный тёмный тупик. Знать бы философу, что храмы старой веры пригодились Сталину под зерносклады и клубы, а вот храмы его, сталинской веры (точнее, в него веры), все эти гиганты-первенцы, и под такое не годятся, они-то и вяжут нас сегодня больше всего, не дают повернуться, сманеврировать в тупике, чтобы найти верный путь. Именно из-за них, как в кошмарном сне, когда не в силах проснуться, мы продолжаем топить себя в тракторах, комбайнах, тоннах чугуна, самых многочисленных и плохих в мире. Именно эти гиганты ни в кооператив переделать, ни в аренду отдать невозможно. И остановить — как? Ведь с ними связаны сотни тысяч людей». Так что, если уж и сравнивать наши и «азиатские» производительные силы, то тяжёлую индустрию придётся вынести за скобки. Сравнивать следует отрасли группы «Б» и сельское хозяйство. Ну что же, сравним. К концу IV тысячелетия до нашей эры — в условиях меднокаменного века — египтяне добивались урожаев сам-двадцать. То же самое было и в Шумере. Это выше среднемирового уровня (24,4 центнера с гектара), тем более — среднего уровня всех развивающихся стран (21,5). Советский Союз с урожайностью в эти годы (1983–1985) 15,6 центнера с гектара занимал 90-е место среди 109 стран, отмеченных статистикой ФАО.

Итак, от Древнего Египта по урожайности мы отстаём примерно в два раза. Конечно, и климат, и почва в Египте не те, что у нас. Да ещё Нил с его разливами. Но, с другой стороны, у древних египтян — деревянный серп с кремневыми вкладышами, а у нас — комбайн «Дон». Да и спросим себя положа руку на сердце: а если бы мы свои колхозы и совхозы перенесли в Египет — в какую сторону изменилась бы там урожайность? Боюсь, что в лучшем случае она не увеличилась бы. Уровень развития производительных сил в сельском хозяйстве у нас, и на Древнем Востоке очень даже сопоставим. В пользу древних. А если из Египта перенестись в Древний Рим, то сравнение по уровню и качеству жизни вовсе будет не в нашу пользу.

«Эка его занесло в очернении нашей действительности! — скажет иной читатель. — А про то, что все это древнеримское благолепие покоилось на плечах рабов, забыл?!» Эх, уважаемый оппонент, уж лучше бы вы не задавали этот вопрос, ибо ответ на него будет не в вашу пользу. Но если вопрос поставлен, то, как бы это ни было для нас горько и стыдно, давайте сопоставим уровень жизни, быт самого эксплуатируемого жителя, скажем, Древнеримской империи — сельского раба — с бытом нашего колхозника в сталинскую эпоху. Что ни римские рабовладельцы, ни сталинская сельская бюрократия альтруизмом не отличались — это козе понятно. Но зато римские рабовладельцы отличались рационализмом. Откроем книгу В. И. Кузищина «Античное классическое рабство как экономическая система» и прочитаем: «Хозяйский рационализм требовал проявлять постоянную заботу о том, чтобы говорящие орудия функционировали нормально и не выходили из строя раньше срока. Купить раба на рынке, заплатив за него немалую сумму, а затем уморить его голодом или довести до болезни и потери трудоспособности вряд ли было в господских интересах.

Вот почему столь естественным в отношении к рабам, и прежде всего к их бытовому устройству, было правило, сформулированное одним из самых строгих римских рабовладельцев Катоном Старшим: «Рабам не должно быть плохо: они не должны мёрзнуть и голодать». Исследование бытовых условий рабов, поскольку они получили отражение в наших источниках, подтверждает, что это было не риторическое высказывание». Далее учёный подробно перечисляет нормы довольствия римского сельского раба: в день — 1,5 килограмма пшеничного хлеба (такой же была норма римского легионера), 0,5–0,7 литра виноградного вина третьей выжимки (кислятина страшная, но не хуже нашей «бормотухи», которую никакой римский раб пить не стал бы, да никакой рабовладелец ему ею пить и не позволил бы — своих рабов римляне не травили). Кроме этого, масло, маринованные маслины, овощи, фрукты, на горячее — густая бобовая похлёбка. Как считает В. И. Кузищин, питание рабов «было достаточным для того, чтобы проводить тяжёлые полевые работы на открытом воздухе, и рабы не голодали».

Древнеримские рабы не голодали… А вот наши колхозники голодали. Голодали в 30-е, 40-е, в начале 50-х. Ели жмых и древесную кору, пухли от голода (не говорю уже о периодах искусственно созданного Сталиным голода, когда умирали миллионы и доходило до каннибализма). Но голодным колхозникам завидовали ещё более голодные рабы-зэки. На перечисленный историком паек одного римского раба можно было бы прокормить десяток обитателей ГУЛАГа. Ну, а в нынешние дни? Свидетельствует академик ВАСХНИЛ народный депутат СССР Владимир Тихонов: «Два года назад я предупреждал: нас подстерегает голод. Я не имел в виду голодную смерть людей. Я говорил о голоде, как росте числа людей, которые недоедают. За эти два года количество хронически недоедающих увеличилось в стране с 40 миллионов человек почти до 60 миллионов. А у остальных все более скудеющий рацион питания, отсутствие элементарного выбора. Это ведь и есть голод! Если так и дальше пойдёт, то начнётся опухание людей. И нечто подобное уже существует в некоторых особенно глухих российских деревнях; муки туда вообще не завозят, печёный хлеб продаётся один раз в неделю, да и то с ограничениями: одна буханка на человека». Вот вам и «несопоставимые уровни развития»…

И, наконец, главное. Сравнивая «уровни развития производительных сил», мы всегда как бы невольно сводим их лишь к вещному компоненту — средствам производства, технике. Но есть мудрая экономическая притча: «Что было бы, если бы неведомым образом вся техника Швеции очутилась у какого-нибудь дикого племени, а сама Швеция осталась бы без техники? А ничего бы не изменилось…» Элементарной аксиомой является то, что главная производительная сила общества — человек, то есть непосредственный производитель. Повысился ли уровень развития производительных сил страны в 30-е годы посредством почти единовременного переноса на нашу территорию закупленных в США заводов (удельный вес СССР в мировом импорте машин и оборудования составил в 1932 году 50 процентов), учитывая, что осуществлён этот акт был за счёт голодной смерти миллионов крестьян — иными словами, за счёт уничтожения или деградации рабочей силы в условиях гулаговского рабовладения и колхозного крепостничества? Эти смерти, этот голод, эти унижения — повысили ли они уровень «главной производительной силы» нашего общества? Ответ на этот вопрос мы найдём в статье моего заочного оппонента Игоря Клямкина «Была ли альтернатива Административной системе?» («Политическое образование» № 10, 1988 год), в которой вполне резонно утверждается, что главное для характеристики экономической системы — это тип личности работника. Какой же сейчас у нас этот тип? И. Клямкин считает, что «дотоварный» тип работника, ориентированный не на оплату по труду, а на уравниловку и гарантированное удовлетворение самых элементарных потребностей, не только сохраняется, но и — в процессе кризиса Административной системы — «развивается» в направлении добуржуазного индивидуализма с его принципом «как бы не переработать за другого». Но позвольте, ведь это тот самый работник, на которого делали ставку фараоны Древнего Египта и цари III династии Ура! Один к одному!

Осталось рассмотреть последний аргумент Игоря Клямкина: «Азиатское государство, регулируя хозяйственные связи между общинами, не вмешивается в их внутреннюю экономическую жизнь. Но у нас-то совсем другое, у нас — всепроникающее, тотальное огосударствление!» Итак, вопрос: «тотальное огосударствление» всего и вся — это изобретение нашей «неэвклидовой экономики» или же и здесь первенство в открытии принадлежит не нам? А если проще: были ли в Древнем Египте колхозы?

Как ни странно, колхозы в Древнем Египте были. Назывались они, конечно, иначе, но дело не в названии, а в том удивительном факте, что и их структура, и вся организация сельхозработ, и способы государственного вмешательства, и даже размеры сельхозпоставок совпадают. Короче говоря, то, что было в Древнем Египте, — точная копия наших колхозов… Вот ведь оговорился. Не могли египтяне за четыре тысячи лет до нас копировать наши колхозы. Это наши колхозы скопировали то, что было у древних египтян… И опять же неверно. Не могли Сталин и иже с ним знать, что творилось в Древнем Египте, об этом сами египтологи совсем недавно узнали. Но откуда же поразительное сходство? В позапрошлом веке часто употреблялось выражение «сила вещей». Да, совпадение объясняется именно «силой вещей», а точнее говоря, неотвратимой логикой общественного развития. Если рынка нет (как в Древнем Египте) или его разрушили (как это сделал в 1929 году Сталин), то бал правит натуральный принудительно-силовой продуктообмен (ре- дистрибуция), когда почти весь продукт — и прибавочный, и часть необходимого — собирается в одну большую государственную кучу, а из неё уже перераспределяется кому сколько государство от щедрот своих отвалит. Отсюда и название — редистрибуция («redistributio» — по-латыни «перераспределяю»), Редистрибуция — основа, матрица всей социально-экономической структуры «азиатского» способа производства. На ней нарастают кристаллы социальных, политических и идеологических структур. И если основополагающий стержневой компонент в двух взятых нами примерах идентичен, то идентичными или очень сходными будут и эти кристаллы. Ибо редистрибуция — система жёсткая, все производные от неё образования «силой вещей» оказываются схожи, будто близнецы, если даже между ними тысячелетия. Никто ни у кого ничего не заимствовал, просто произошла конвергенция — явление, известное из биологии, когда у представителей разных биологических видов, попавших в одинаковые условия существования, морфология постепенно сближается настолько, что при всех генетических различиях они становятся внешне трудноразличимы. Вот и в нашем случае, попав в безрыночно-редистрибутивную среду, советское общество с 1929 года начинает ускоренно приближаться к древнеегипетскому образцу, проходя этапы исторического развития в обратном направлении. Слом рынка запустил в действие механизм инволюции — «развития наоборот»: от современных социальных форм к архаичным. Идя семимильными шагами в «светлое будущее», мы оказались в глухой древневосточной архаике. Недаром Г. В. Плеханов предупреждал: «…Совершившаяся революция может привести к политическому уродству, вроде древней китайской или перувианской империи, т. е. к обновлённому царскому деспотизму на коммунистической подкладке». Человек высочайшей культуры и глубокой эрудиции, Георгий Валентинович воспринял Марксову концепцию «азиатского» способа производства как исключительно важную для понимания истории России. Владимир Ильич, конспектируя труды Маркса, с этой концепцией ознакомился и не придал ей особого значения. В ленинских работах этого термина вы не найдёте. Ленин был равнодушен к теории «азиатского» способа производства, а Сталин эту концепцию попросту запретил. Как троцкистскую. Произошло это в начале тридцатых. Все учёные-марксисты быстро перековались и от «троцкистской» концепции Маркса отреклись. Кто не отрёкся, тех расстреляли. Почему? Да слишком уж много нежелательных ассоциаций вызывала эта концепция. Аналогии казались убийственными. До сих пор многие обществоведы считают сам термин «азиатский способ производства» чем-то неприличным. А Г. В. Плеханов, основываясь на этой концепции, как бы предвидел сталинскую коллективизацию и предупреждал: «От общественной обработки полей немногим ближе до коммунизма, чем от общественной работы на барщине или от «общественных запашек», вводившихся при Николае Павловиче с помощью штыков и розог».

В одной из своих статей я назвал колхозы тяглово-фискальными псевдообщинами. Ознакомившись несколько позже с работами И. А. Стучевского, посвящёнными организации государственного хозяйства Древнего Египта, я увидел, что пальма первенства в употреблении этого термина принадлежит ему: организации подневольных земледельцев, созданные древнеегипетским государством, он называет квазиобщинами. Весьма симптоматичное совпадение.

И. А. Стучевский, опираясь на очень скудный материал, провёл трудоёмкое исследование, результаты которого поражают. «…Зерновое производство в Египте, — пишет он, — от начала и до конца носило коллективный характер, было связано с деятельностью не отдельных земледельцев, а целых коллективов». Никаких личных наделов или парцелл, находящихся если не во владении, то хотя бы в пользовании отдельных семей. Вся земля квазиобщины — древнеегипетского «колхоза» — в руках государства. Государство же распределяло воду на поля. Государственная администрация полностью контролировала все ссльхозработы, начиная от подготовки почвы к пахоте и севу и кончая жатвой. Тягловый скот также был государственным и выдавался квазиобщинам на период сельхозработ — ну чем не древние МТС! Государство изымало и перераспределяло не только прибавочный, но и необходимый продукт — вплоть до посевного фонда! Посевное зерно так же, как и скот, древнеегипетские «колхозники» получали из казны. Урожай целиком поступал на государственные тока и гумна и лишь впоследствии подлежал «распределению», в результате которого государство забирало себе 30 процентов урожая. А теперь вспомним наши родные колхозы, для которых изъятия в форме обязательных поставок зерна устанавливались в размере 30 процентов (!) валового продукта. Случайно ли совпадение в цифрах? Думаю, нет: 30 процентов, по всей видимости, тот предел, выход за который нарушает воспроизводственный процесс. Умный хозяин не режет курицу, несущую ему золотые яйца. Но хозяева не всегда бывают умными. Так, когда к власти в Египте пришли Птолемеи, государство стало оставлять себе уже более половины урожая. Воспроизводственный процесс нарушился, и уже во II веке до нашей эры Египет вступил в полосу экономического кризиса. Не шибко умным был и наш Хозяин: голод 1932–1933 годов — лишь наиболее крупная катастрофа подобного рода, но не единственная. Массовые случаи голодной смерти и каннибализма имели место и в конце 40-х годов. Причина — не столько неурожай, сколько неумная жадность государства.,