Чтение онлайн

Не вспоминаешь прошлое, но чувствуешь своими давнишними, еще детскими фи­брами былую заботу родителей о себе маленьком, вспоминая их в своем детстве, бывших тогда лишь чуть старше, чем сам сейчас…

Не скучаешь по женщине, но ощущаешь, с мурашками по коже, обволакивающий и удушающий восторг прикосновения тела к телу, проникновения ладони в ладонь…

Не обдумываешь текст, но при этом непроизвольно перебираешь слова, которые потом напишешь…

Не мучаешься былыми ошибками, но вновь испрашиваешь извинения у тех, кого когда-то обидел, или удивляешься сво­ей былой глупости…

Или вдруг выхватывает память из прошлого какой-то эпизод, что-то, казавшееся раньше незначительным, второстепен­ным, лишь мелькнувшим незаметно, и превра­щает его в очень важное, поражающее многоцветием и значимостью…

И все это в ритме шагов («клик–клик» - шагомер); и на фоне яркого солнца свер­ху; зеленой весенней травы под ногами; привычных позывов хохлатых жаворонков из-за холма; запаха полыни; и непроизвольно звучащей изнутри, снова и снова, со­вершенно нестроевой мелодии: «…цвет небесный - синий цвет - полюбил я с ма­лых лет… - с детства он мне озна­чал - синеву иных начал… - и теперь - когда достиг - я вершины дней своих - в жертву остальным цветам - голубо­го не отдам…»

23

…чужес­транцев сле­дует встре­чать до­бром и лас­кой, ибо они понес­ут до­брую мол­ву о вас из страны в страну и… прослав­ят ваше благор­одство и могущес­тво.

(Хорас­анская сказка)

Начав работать в Кара–Кале в 1978 году, еще до создания там заповедника и по­явления многочисленного пришлого экспедиционного люда, я конечно же привлекал внимание пограничников и местного населения. Сами посудите: поблизо­сти от грани­цы сидит в пустыне на раскладном рыболовном стульчике белый человек в черных очках, обвешанный аппа­ратурой, пялится в бинокль на пустое место (жаворонков ни­кому не видно) и при этом постоянно говорит что-то в микро­фон себе под нос… Кар­тина эта, по–видимому, в достаточной мере соответствовала общепринятым пред­ставлениям о вражеских происках.

ДОБРОВОЛЬЦЫ

Ко­сясь… на ру­жья, белуд­жи вложил­и в нож­ны свои кри­вые саб­ли, зага­сили фи­тили и объясн­или, что им отдан Гулям–Рас­суль–ханом приказ уничтожить нас, но что они предпочитают оставаться в хороших отношениях с русскими ляшкерами…

(Н. А. Зарудн­ый, 1916)

«1 февраля. Андрюня, здравия желаю!

…Бравые молодые туркменские мужики, все поголовно являющиеся добровольны­ми помощниками пограничников, за­мечая меня из проходящих машин, порой тормо­зят и выходят со строгими лицами и с монтировками в руках самостоятель­но убедиться, что целостности государственных границ ничего не угрожает, и навести порядок, если это потребуется.

Подходя ближе и замечая лежащее у моих ног ружье, они останавливаются в деся­ти шагах, продолжая задавать мне во–просы с подчеркнутой строгостью, но уже не выставляя напоказ становящиеся неуместными монтировки и разводные ключи; вро­де просто так, для себя, в руках их вертят…

Так что ты, Военный, ни в штабе, ни в карауле автомат из рук не выпускай! Воин должен быть с ружьем! Это делу способствует…

Шучу. Чаче, Ленке и Эммочке привет».

ЧУРЕК

– Ты кто та­кой?
– спросила она меня.

– Стран­ник, ищу­щий прию­та, - отвеч­ал я.

Старушк­а провод­ила меня в дом и, ска­зав:

– Располагайс­я здесь, - удалил­ась…

(Хорас­анская сказка)

Со временем ко мне присмотрелись и попривыкли. Все реже проявлялась насто­роженность, все чаще звучало уже зна­комое, с акцентом «Драствуй!». Когда порой я отправлялся к горам, подъезжая на грузовике с рабочими ВИРа до Игдеджи­ка - са­дового питомника у подножия Сюнт–Хасардагской гряды, каждая такая поездка превращалась в интереснейшее наблюдение за веселыми и доброжелательными людьми.

Я не понимал ни слова из того, что порой с тактично сдерживаемыми улыбками го­ворилось обо мне и о моей необычной одежде, но с какой искренней теплотой звуча­ло от пожилых женщин, двигающихся на скамейке в кузове, чтобы освободить мне тесное местечко: «Садись, сыну».

Залезание ханумок на грузовик всегда оказывалось целым представлением с под­биранием многочисленных юбок, крях­тящим сетованием на возраст, собственную не­поворотливость и необоснованную высоту кузова, шутливыми отбиваниями узелками с едой от мужских подсаживающих рук и не утихающими на протяжении всей дороги шутками, сопровождающи­мися редким по искренности и доброжелательности сме­хом.

Подкалывающий товарища остряк, сказав что-нибудь, вызывающее общий смех, подставлял открытую вверх ладонь, по которой подкалываемый, смеясь, дружески хлопал сверху своей рукой. Такой шлепок открытых ладоней подтверждал друже­ственность шуток, доверие и незатаивание зла или обид.

Наблюдая все это, я раз за разом поражался тому, как эти люди умеют отрешить­ся от забот, отдаваясь радости теку­щего момента, живя им столь насыщенно и столь самозабвенно.

Но больше всего в происходящем, как и вообще во всех моих наблюдениях за туркменами, меня поражали лица стари­ков. И особенно - лица пожилых женщин.

Много слыша о положении женщин на Востоке, я выискивал на них выражение за­битости и угнетенности, но никак не на­ходил. На смуглых морщинистых ликах, пора­жающих сдержанной и элегантной красотой, отчетливо угадывались досто­инство, всепрощение и ненавязчивая готовность приютить любого неприкаянного, вне зави­симости от его возраста, языка или веры. Может быть, я идеализирую. Но я честно не могу представить, чтобы туркменские женщины, подобно некоторым иным му­сульманкам, забивали камнями иноверцев…

Когда я только начал работать в Туркмении, Игорь и Наташа, прожившие в Туркме­нии много лет, наставляя меня на путь истинный в этой новой для меня му­сульманской культуре, среди прочего особо отметили: «Обрати самое пристальное внимание на лица туркменских старух - это что-то потрясающее». Так оно и оказа­лось. Лица пожилых туркменок букваль­но завораживали своим изнутри исходящим сиянием. Почему именно туркменские лица в большей степени, чем, напри­мер, рус­ские? Не знаю.

Один раз в горах, поблизости от иранской границы, я забрел особенно далеко, уже несколько часов подряд сидел на од­ном месте, пялясь в бинокль на жаворонков, когда вдруг услышал вокруг фырканье - поднял от бинокля глаза и увидел, что вплотную со мной - отара овец, которую гнали не чабаны, а всего одна очень пожи­лая туркменка, идущая вслед за ишаком, нагруженным баулами обычного пастушье­го скарба: кошма, закопченный кумган, чтобы вскипятить чай, простая еда. Я поздо­ровался, она, никак не ответив, прошла дальше, а потом остановила ишака, достала из мешка на его спине чурек, отломила от него солидную горбушку и, вернувшись, молча и безоговорочно вручила ее мне…

Лицо ее при этом оставалось практически безучастным, оно не выражало никаких видимых эмоций, но отчетливо излу­чало то особое обаяние, о котором я говорю. Это был один из первых незабываемых уроков того, что я впоследствии научил­ся назы­вать изысканным академическим термином «межкультурное общение». Потом я ви­дел отсвет той же ауры на ли­цах стариков во многих других местах в азиатских стра­нах, на лицах индейцев в Америке, полинезийцев на тихоокеанских островах.

Уже понятно, что это не национальное, нет. Это некое видимое проявление не вы­ставляемой напоказ истинной жизнен­ной мудрости, доступной только возрасту, и, ви­димо, прежде всего - женскому возрасту. Лишь недавно, поездив по цен­тральным российским областям и побывав в таких углах, до которых и на гусеничной технике доберешься не всегда, я на­шел-таки подобные лица русских женщин. Но так и не по­нял пока до конца, почему они попадаются реже и производят меньшее впечатление. Может, неевропейские черты для меня как-то по–особому выразительны; может, к лицу человека, говорящего на чужом языке, присматриваешься внимательнее; мо­жет, сказывается большая погруженность этих культур в себя и отрешенность от кон­кретных реалий вокруг; может, в этих лицах просто больше внутреннего достоинства, а может, я еще сам не до конца научился видеть все это… Короче, обратите внима­ние - поймете, о чем я говорю.