Чтение онлайн

Когда я прочел всего одиннадцать строк, она воскликнула:

— Не надо! Лучше прочитайте что-нибудь свое!

Я замолчал и бросил блокнот на стол. Она вся дрожала, но это была ее дрожь от сдерживаемых рыданий. Сигарету она держала неуклюже, как карандаш. Я обнял ее за плечи.

— Это так печально, — сказала она.

Я порылся в памяти, стараясь вспомнить что-нибудь светлое, яркое, вроде рождественской игрушки. Я стал экспромтом переводить с немецкого на марсианский стихотворение об испанской танцовщице. Мне казалось, что это понравилось Браксе, и не ошибся.

— О-о, — снова произнесла она. — Так это вы написали?

— Нет, это написано поэтом, более талантливым, чем я.

— Нет-нет, то создано вами.

— Это написано человеком по имени Рильке.

— Но вы переводили это на мой язык. Зажгите еще одну спичку, чтобы я увидела, как она танцует.

Я зажег.

— Огонь вечности, — задумчиво прошептала Бракса, — и она затоптала его «маленькими крепкими ножками». Хотела бы я так танцевать.

— Ты танцуешь лучше любой цыганки, — засмеялся я, гася спинку.

— Нет. Так я не смогла бы.

Я взял из ее рук потухшую сигарету и положил рядом со своей.

— Хотите, чтобы я танцевала для вас?

— Нет, иди в постель.

Она улыбнулась и, прежде чем я успел сообразить, что к чему, расстегнула красную пряжку на плече. Одежда упала. Я сглотнул.

— Хорошо, — сказал она.

Я поцеловал ее, а дуновение воздуха от упавшей одежды загасило лампу.

Дни были подобны листьям у Шелли: желтые, красные, коричневые, — бешено кружащиеся яркими клубками в порывах западного ветра. Они мелькали мимо меня кадрами микрофильмов. Почти все книги были скопированы. Не один год пройдет, пока ученые разберутся в них, оценят их по достоинству. Весь Марс лежал в ящике моего стола. Экклезиаст, к которому я много раз возвращался, был почти готов заговорить на Священном языке.

Я писал стихи, которых стеснялся бы раньше, тихонечко насвистывал, если гулял в храме, а по вечерам мы с Браксой гуляли в дюнах или в горах. Иногда она танцевала для меня, а я читал ей что-нибудь длинное, написанное гекзаметром. Она по-прежнему считала, что Рильке — это я, да я и сам в это почти поверил. Это я жил в замке Дуино и писал «Дуинские элегии».

Нет! Никогда не пытайтесь прочесть грядущее по лепесткам роз! Вдыхайте их аромат (апчхи! Кейн), и срывайте их, и наслаждайтесь ими. Ловите каждое мгновение, живите им, держитесь за него покрепче, но… не спрашивайте у розы о судьбе. Лепестки опадают так быстро, а цветы…

И никто не обращал на нас внимания.

Лаура и Бракса. В них есть что-то общее, но больше различий. Та была высокая, невозмутимая, светловолосая (ненавижу блондинок). Отец вывернул мою душу наизнанку, как карман, и я думал, что она сможет заполнить меня. Но тот долговязый безвольный рифмоплет с бородкой и собачьей преданностью в глазах подходил только для ее вечеринок. И на этом все кончилось.

Как проклятый, я корпел над работой в храме, и за это. Маллан благословил меня.

А западный ветер проносился мимо, и что-то надвигалось. Наступали последние дни.

И пришел день, и я не увидел Браксы. Потом ночь.

Прошел второй день и третий…

Я чуть было не сошел с ума. До сих пор я не сознавал, как мы близки, как она важна для меня. С тупой уверенностью в ее постоянном присутствии я не говорил с ней о будущем. Я искал ее. Мне не хотелось никого расспрашивать, но выхода не было.

— Где она, М’Квайе? Где Бракса?

— Ушла.

— Куда?

— Не знаю.

Я смотрел в ее дьявольские глаза, и проклятья готовы были сорваться с моих губ.

— Я должен знать.

Она смотрела сквозь меня.

— Бракса покинула вас. Вероятно, ушла в горы или в пустыню. Это не имеет никакого значения. Конец танца близок. Скоро храм опустеет.

— Почему она ушла?

— Не знаю.

— Я должен увидеть ее. Через несколько дней мы улетаем.

— Мне жаль, Галлингер.

— Мне тоже, — ответил я, захлопнул книгу и, не сказав положенного «M’Happa», встал. — Я найду ее.

Я вышел из храма. М’Квайе сидела неподвижно, как статуя. Башмаки стояли там, где я их оставил.

Весь день мой джипсер с ревом носился по дюнам. Команде корабля я, должно быть, казался песчаным смерчем. Но в конце концов пришлось вернуться, чтобы заправить бак горючим. Неожиданно ко мне подошел Эмори.

— Вот это да. А грязный-то! К чему это родео?

— Я кое-что потерял.

— Посреди пустыни? Неужто один из своих сонетов? Вряд ли что-нибудь еще может заставить тебя так выкладываться.

— Нет, черт возьми. Кое-что личное.

Джордж закончил заливать бак, и я шагнул к джипсеру.

— Подожди! — Эмори схватил меня за руку. — Ты никуда не поедешь, пока не объяснишь, в чем дело.

Конечно, я мог вырваться, но тогда он бы просто приказал стащить меня за ноги, а кому это нужно? Я сделал над собой усилие и заставил себя спокойно произнести:

— Просто я потерял свои часы, которые подарила мне мать. Это семейная реликвия. Я хочу найти их до отлета.

— А ты уверен, что их нет в каюте или Териллиане?

— Там я уже искал.

— Может быть, кто-нибудь спрятал их, чтобы подшутить над тобой? Тебе ведь известно, что на корабле ты — не самая популярная личность.

Я отрицательно покачал головой.

— Я уже думал об этом. Но я всегда ношу их с собой, в правом кармане. Скорее всего, они выпали, когда я мотался по этим дюнам.

Он прищурился.

— Помнится, я читал на суперобложке одной их твоих книг, что твоя мать умерла сразу после твоего рождения.

— Верно, — подтвердил я и мысленно чертыхнулся. — Часы принадлежали еще ее отцу, поэтому она хотела, чтобы они перешли ко мне. Мой отец сохранил их для меня.

— Гм, — фыркнул он. — Странный способ искать часы, разъезжая по дюнам на джипсере.

— Я думал, что увижу блики отраженного света, — упрямо пробормотал а.

— Уже темнеет. Сегодня, пожалуй, нет смысла продолжать поиски. Зачехлите джипсер, Джордж, — приказал он механику, а затем похлопал меня по плечу. — Пойдем. Примешь душ, перекусишь. По-моему, и то, и другое тебе не помешает.