Чтение онлайн

Ф а у с т: Это бы звучало куда значительнее, если бы исходило не от дьявола.

Д ь я в о л: Кто еще может похвастаться тем, что заставил дьявола делать добро? Пусть эта мысль наполнит гордостью твое сердце. Выступи из круга, Фауст.

Ф а у с т: Еще не время.

Д ь я в о л: Ты меня боишься? Но ведь я говорю тебе: предел твоей жизни в твоих руках. Фауст, я до краев наполню для тебя кубок наслаждений. Еще ни у кого из смертных он не был так полон. Силы твои истощатся прежде, чем ты прикоснешься к его краям. Сосчитай песчинки на морском берегу, и ты узнаешь, сколько радостей я бросаю к твоим ногам.

После этих слов он поставил перед кругом ящик, полный золота. Потом мимо Фауста прошли видения. То была жена бургомистра, а за ней вереница цветущих красавиц.

Ф а у с т: Кто указал тебе путь к моему сердцу, дьявол?

Д ь я в о л: Меня зовут Левиафан. Я оценил тебя и твою силу. А чтишь ты вот это?

И он рассыпал по полу орденские ленты, епископские тиары, царские венцы и дворянские дипломы.

— Нет, — продолжал он, — я знаю Фауста. Наслаждения и знания — вот его боги. Пусть все это примет свой подлинный вид.

И все превратилось в прах и грязь.

— А разве это не путь к сердцам всех людей? Только ради побрякушек, которые я показал тебе здесь, ради чрева и плотских наслаждений, ради почестей трудятся ваши руки и ум. Пусть глупцы, растрачивая силы духа, изнуряют себя в поте лица своего ради этого хлама! Ты же, Фауст, можешь насладиться моими дарами без. труда и забот, а если хочешь, я сведу тебя с женой бургомистра.

Ф а у с т: Как же ты это сделаешь?

Д ь я в о л: Пусть это будет первой пробой моего искусства. Дай мне руку, и я скажу тебе еще больше. Выступи из круга… Ты словно пьяный.

Ф а у с т: Меня терзает одна мысль, из-за которой я готов убить себя.

Д ь я в о л: Какая мысль?

Ф а у с т: Что только ради этого я вступаю в союз с тобою.

Д ь я в о л: И что за привычка у вас, людишек, забегать вперед? Ты сперва узнай меня. Вот если мне не удастся насытить тебя, тогда и возвращайся к нищете, презрению и своей унылой философии. Выступи из круга.

Ф а у с т: Ярость льва клокочет во мне. Если даже бездна ада (разверзнется у меня под ногами, все равно я преступлю границы Человечества! (Выходит из круга.) Я — твой повелитель.

Д ь я в о л: До тех пор, пока ты живешь на земле. Беру руку великого человека и горжусь быть его слугою!

На другое утро дьявол Левиафан, окруженный пышностью и великолепием, подобающими знатному вельможе, путешествующему инкогнито, появился в сопровождении большой свиты перед гостиницей, где жил Фауст. Дьявол сошел с богато убранного коня и спросил у хозяина, не здесь ли остановился великий Фауст. Хозяин ответил низким поклоном и пригласил гостя пройти в дом. Дьявол подошел к Фаусту и в присутствии хозяина сказал, что слава, великий ум и удивительное изобретение заставили его изменить направление своего путешествия, чтобы познакомиться со столь замечательным человеком, которого люди по глупости своей не в состоянии оценить. Он, мол, пришел, чтобы предложить Фаусту быть его спутником в большом путешествии по Европе. При Этом он заявил, что согласен на любые условия, ибо, каковы бы они ни были, они не будут слишком дорогой ценой за возможность быть в обществе Фауста.

Фауст сразу же вошел в свою роль и ответил ему в тон, а хозяин поспешил оповестить весь дом об этом удивительном событии. Слух быстро распространился по городу. Стражи доложили бургомистру о прибытии знатного чужеземца, весь благородный и премудрый магистрат всполошился. Все его члены, будто гонимые сатаной, кинулись в ратушу и, позабыв о всех важных государственных делах, Занялись обсуждением этой удивительной новости. Старший сенатор магистрата, почтенный патриций, славившийся своим умением толковать сомнительные явления на политическом горизонте и обладавший благодаря этому огромным авторитетом среди своих коллег, опустил жирный, в складках, подбородок, нахмурил низкий лоб, озабоченно прищурил узенькие глазки и произнес:

— Этот знатный чужеземец не кто иной, как тайный посол его императорского величества (ужасные слова для правителей вольного города), направленный в Германию, чтобы изучить положение, взаимоотношения, распри и союзы князей и вольных городов, дабы императорский двор знал, как ему вести себя на предстоящем открытии сейма и как добиться скорейшего осуществления своих намерений. Так как император давно уже зорко следит за нашей республикой{31}, то мы должны постараться убедить посла в нашей пламенной преданности высокочтимому императорскому дому и отпустить знатного гостя не иначе как искренним другом нашего города. Мы должны взять пример с мудрого сената Венеции, не упускающего случая оказать самые большие почести и проявить самые дружеские чувства по отношению к тем, кого он собирается надуть.

Остальные члены магистрата, зависевшие от старшего сенатора, уверяли, что он говорил не хуже, чем сам венецианский дож.

И только бургомистр, который был тайным врагом старшего сенатора (последний, подобно всякому истинному патрицию, питал такую же ненависть к демократической форме правления, какую абсолютный монарх испытывает к республике, и повторял по любому поводу: «Вот что получается, когда государственными деятелями становятся лавочники!»), немедленно швырнул ему под ноги кость:

— Почтенные слушатели! По моему мнению, все, что говорит наш мудрый старший сенатор, справедливо, достойно и прекрасно. Его совет, несомненно, привел бы нас к цели. Я так же уверен в этом, как и в том, что купечество более способствует процветанию и обогащению государства, чем богатое, но ленивое дворянство. Но есть одно обстоятельство, которое грозит все погубить. Я, конечно, не столь дальновиден, как наш почтенный старший сенатор, предчувствующий малейший поворот в политике империи, но все же в свое время и я, случайно или, быть может, благодаря своей прозорливости, мог бы предотвратить грозящую нам теперь беду, если бы вам угодно было меня послушаться. Все вы, вероятно, помните, как на каждом заседании я уговаривал вас не обращаться так высокомерно с этим Фаустом и купить у него латинскую библию за ту небольшую сумму, которую он просил. Даже моя жена, самая обыкновенная женщина, считала это полезным, ибо, хотя латинская библия нам совершенно не нужна и мы ее не понимаем, все же удивительное изобретение, плодом которого она явилась, и красиво разрисованные прописные буквы снискали бы ей достойное место в числе прочих достопримечательностей и редкостей нашего города, привлекающих к нам путешественников и иностранцев. Кроме того, богатому и свободному государству подобает поощрять искусства! Но я знаю, о чем вы думали; ревность и зависть говорили вашими устами; вы не хотели допустить, чтобы имя мое стало бессмертным. У вас начинались колики при одной мысли, что потомки прочтут когда-нибудь в летописях: «Sub consulatu [5] бургомистра такого-то у Фауста из Майнца за двести золотых гульденов приобретена латинская библия». Придется вам теперь расхлебывать кашу, которую вы сами заварили. Недаром пословица говорит: «Что посеешь, то и пожнешь». Фауст дьявольски зол на нас, и, как мне вчера вечером показалось, он — человек коварный и мстительный. А ведь императорский посол ради него приехал в наш город, остановился в той же гостинице и называет его великим человеком — его, к которому мы отнеслись как к последнему жалкому сапожнику. Воображаю, что он теперь наговорил послу. Он распишет весь магистрат в полном блеске, и все наши поклоны и гримасы приведут лишь к тому, что в глазах города мы окажемся набитыми дураками. Кто завез телегу в болото, тот пусть и вытаскивает ее. А я, как Пилат {32} , умываю руки и не считаю себя повинным в гибели и ослеплении Израиля.

Наступило глубокое молчание. Весть о кровавой битве при Каннах {33} , грозившей Риму гибелью, не вызвала «такого смятения у римских сенаторов, как эти слова — у благородных сынов города. Бургомистр уже торжествовал победу, думая, что окончательно уничтожил своего противника, как вдруг тот, собрав всю свою политическую мудрость и геройскую силу, поспешил на помощь гибнущему государству и, громко крикнув: «Ad majora!» [6] внес следующее предложение:

«Сейчас же отправить в гостиницу депутацию с приветствием знатному гостю и, чтобы завоевать расположение Фауста, вручить ему четыреста золотых гульденов за его библию».

Бургомистр стал издеваться над тем, что теперь они готовы заплатить четыреста гульденов за вещь, которую еще вчера можно было иметь, пожалуй, за сто, но его насмешки не возымели никакого действия. Интересы отечества были дороже. «Salus populi suprema lех!» [7] — воскликнул старший сенатор и с разрешения магистрата поручил бургомистру приготовить на казенный счет достойное угощение для обоих путешественников.