Доктор, явившись на место трагедии, тотчас понял, что спасти несчастного, все еще лежавшего на полу, невозможно. Пульс его еще бился, но все члены были парализованы. Он прострелил себе голову; пуля, войдя в лоб чуть выше правой брови, вышибла часть мозга. Ему отворили жилу на руке, кровь заструилась; умирающий еще дышал.
По крови на подлокотнике кресла можно было заключить, что он произвел выстрел, сидя за письменным столом, соскользнул на пол и долго бился в судорогах. Теперь он лежал на спине головой к окну, в синем фраке с желтым жилетом и в сапогах.
Весь дом, вся улица, весь город пришли в волнение. Приехал Альберт. Вертера тем временем уложили на кровать, перевязали ему лоб; лицо его уже мало чем отличалось от лика покойника, тело было неподвижно. Легкие все еще издавали ужасный хрип, то слабеющий, то усиливающийся; смерть должна была наступить с минуты на минуту.
Вина выпил он не много, о чем говорила едва початая бутылка. На поставце для письма лежала раскрытая книга – «Эмилия Галотти» [88] .
88
Трагедия «Эмилия Галотти» немецкого писателя XVIII в. Г. Е. Лессинга.
Потрясение Альберта и горе Лотты мы позволим себе обойти молчанием.
Старый амтман, узнав о случившемся, тотчас верхом примчался к дому Вертера, бросился к своему юному другу и стал целовать его, обливаясь горькими слезами. Вскоре пришли пешком старшие сыновья его; стоя на коленях перед кроватью с выражением безутешного горя, они тоже целовали руки Вертера, его губы; старшего же из них, его любимца, силою оторвали от него, лишь когда он скончался. Он умер в полдень. Благодаря присутствию амтмана и принятым им мерам, всеобщее волнение постепенно улеглось. По его распоряжению около одиннадцати часов ночи Вертера похоронили на избранном им самим месте. В последний путь его провожал лишь старик с сыновьями. Альберт не мог присутствовать на погребении: жизнь Лотты была в опасности. Гроб несли мастеровые. Священника во главе траурной процессии не было.
Герман и Доротея
Поэма
I
Каллиопа судьба и участие
«Я не видал, чтобы площадь и улицы были так пусты!Город – шаром покати! будто выморочный, и полсотни,Кажется мне, изо всех обывателей в нем не осталось.Вот любопытство что делает! Всякий бежит до упаду,Чтобы только взглянуть на печальный изгнанников поезд.Будет с полмили до той дороги, которой им ехать,А, невзирая на пыль и полуденный зной, – побежали.Право, я с места не тронусь затем, чтобы видеть несчастьеДобрых бегущих людей, с уцелевшим именьем. НесчастнымЧудные страны за Рейном оставить пришлось и, на нашуЗемлю ступя, захватить уголок безмятежно, счастливыйЭтой обильной долины, следя за ее направленьем…Ты поступила прекрасно, жена, что, из жалости, сынаК бедным с холстиною старой, с питьем отпустила и пищейДля раздачи, затем, что давать – есть дело богатых.Малый-то как покатил! Да как жеребцами он правит!Право, повозочка новая очень красива, удобноВ ней четверым поместиться, и кучеру место на козлах.Нынче один он поехал, смотри, как свернул в переулок».Так, доволен собой, у домовых ворот против рынкаСидя, жене говорил «Льва золотого» хозяин.И на слова его так отвечала разумно хозяйка:«Право, старую я дарю неохотно холстину:Часто на множество нужд ее и за деньги не сыщешь,Если понадобится. Только нынче с такою охотойМного рубашек получше и наволок я отдавала:Слышала, дети и старцы идут по дороге, раздеты.Только – простишь ли ты мне? – и в твоем я шкапу похищала,И особливо, что твой халат с индийским узоромЯ отдала. Он и жидок, и стар, да и вышел из моды».Но, улыбнувшись на то, ей ответствовал добрый хозяин:«Все-таки старого жаль мне халата из ситцу – индийскийБыл настоящий; такого теперь ни за что не достанешь.Правда, его не носил я. Теперь хотят, чтоб мужчинаВсе ходил в сюртуке иль всегда красовался в бекеше;Вечно ходи в сапогах, – в изгнании туфли и шапки».«Видишь, – сказала жена, – иные из тех воротились,Что смотрели на поезд: должно быть, уж он миновался.Как башмаки запылились у них, как лица пылают!Каждый держит платок носовой и пот утирает.Нет! в такую жару далеко так на зрелище этоЯ не кинусь бежать. И мне, право, довольно рассказов».Ей, на такие слова, сказал с удареньем хозяин:«Редко такая погода к такому жнитву подходила:Хлеб мы так же сухой уберем, как и сено убрали;На небе ясно кругом, не видать ниоткуда ни тучки,И с востока отрадною дышит прохладою ветер.Вот постоянное вёдро, и рожь совершенно созрела;Завтра начнем понемногу косить мы обильную жатву».Так говорил он. Меж тем мужчины и женщины большеВсе прибывали и больше, в дома проходя через площадь.Так наконец с дочерьми воротился, резво подъезжаяК обновленному дому, сосед через площадь. БогатыйБыл он хозяин в дому, да и первый купец в околотке.(Ехал же он в открытой коляске ландауской работы.)Улицы ожили все: городок населен был довольно:Много и фабрик в нем, и много ремесл процветало.Так у домовых ворот сидели оба, довольны,Острым словом насчет проходящей толпы забавляясь.Только хозяйка достойная так начала и сказала:«Видишь ли, пастор идет сюда, а с ним и аптекарь,Наш сосед: мы от них до подробности все разузнаем,Что они видели там и что видеть не радует сердца».Дружески оба они подошли, поклонились супругам,На деревянные скамьи садясь у ворот, отрясаяПыль на ногах и платками в лицо навевая прохладу.Первый после взаимных приветствий с речами своимиТак обратился аптекарь, сказав почти голосом грустным:«Точно, таков человек – и один тут не хуже другого:Рад позевать, если где-нибудь с ближним беда приключилась,Разве не всякий бежит смотреть на картину пожара
Иль на преступника, в час его шествия к месту кончины?Вот и теперь все бегут смотреть на несчастия добрыхИзгнанных; даже никто не подумает, – может быть, сам онСкоро подобным несчастием будет испытан. ТакаяВетреность хоть непростительна, только сродна человеку».И на это в ответ, благородный разумный им пастор –Он украшеньем был города, юноша, к мужеству близкий,Был он проникнут высоким значеньем Святого Писанья(В нем изучаем наклонности мы и судьбу человека),Также знал хорошо и лучшие книги мирские –Он-то сказал: «Не должно бы, по мне, осуждать нам невинных,В грудь человека природой вдохнутых, способностей: частоТо, до чего не легко ни уму, ни рассудку достигнуть,Тайно-счастливым и темным стремленьям доступно бывает.Вот, не влеки любопытство к себе человека так сильно,Что же, узнал ли бы он отношенье чудесное в миреВсех предметов друг к другу? Сначала он нового ищет,Дальше стремится к полезному всем прилежаньем и силой,А наконец и к добру, почерпая в нем дух и значенье.В юности – легкая спутница – ветреность с ним, и она-тоВсе покрывает опасности, все исцеляет недугиСердце томящей беды, как скоро она миновалась.Точно, отдашь предпочтенье тому, кто в позднейшие годыЭту веселость развил в положительный разум, которыйВ счастьи, равно как в несчастьи, деятельно, смело стремится.Он утраты свои заменяет познанием блага».Дружески речь прервала, горя нетерпеньем, хозяйка:«Что, говорите, вы видели? Сильно хотелось бы знать мне».«Вряд ли, – на просьбу такую сказал с удареньем аптекарь, –После всего, что узнали мы, буду я весел так скоро.Да и кому рассказать все различные виды несчастья?Только что в поле мы вышли, уже в отдалении сталаПыль нам видна; от холма до холма необъятною цепьюПоезд тянулся; в пыли различить было трудно предметы.Но когда мы сошли поперечной дорогой в долину,Много и конных и пеших толпилось еще перед нами.Да! к несчастью, довольно мы видели бедных скитальцев,Слышали кой от которых, как тяжко и горько изгнанье,И как сердцу отрадно сознанье, что жизнь уцелела.Грустно было смотреть на имущества разного рода –В доме их не видать, потому что хороший хозяинВсе расположит кругом и на месте, затем, чтобы тотчасБыли они под рукой; тут все полезно и нужно, –Ну а теперь это все увидеть на разных подводахБез толку, наскоро, все перемешанным в быстром побеге!Шкап, на нем решето с шерстяным лежит одеялом,Зеркало под простыней, в корыто попало постеля.Ах, как и сами мы видели за двадцать лет на пожаре,Страх до того человека лишает сознанья, что онЧасто хватает безделицу, а дорогого не помнит.Так и эти везут с неразумной заботою вещиНе пригожие, только волу и лошади тягость:Старые доски да бочки, гусиный садок и насести.Жены и дети влачатся, под ношей узлов задыхаясь,Тащат кульки и корзины с вещами, ненужными вовсе,Да, тяжело человеку с последним добром расставаться!Так по пыльной дороге тянулся толпящийся поезд,В беспорядке мешаясь. Тому, кто на тощих животных,Хочется ехать потише; другой впопыхах погоняет.Вдруг послышался крик детей придавлённых и женщин,И между ревом скота собак раздалось завыванье,Голос мольбы стариков и больных, которые сверхуГромоздко-грузной подводы в постелях сидели, качаясь,Но, колею потеряв, колесо забирает со скрипомК самому краю дороги, и с насыпи фура в канавуПадает. С маху людей, закричавших ужасно, далекоКинуло в поле, – но, к счастию, так, что никто не убился:Им вослед сундуки повалились, но ближе упали.Право, кто видел падение, тот ожидал, что увидит,Как тяжелые шкапы и ящики всех передавят.Фура сломалась, и люди лежали без помощи – каждыйМимо ехал и шел, озабоченный только собою.Всех за собой нетерпенье и общий поток увлекали.Мы поспешили на помощь – и что же? Больные и старцы,Те, которым и дома едва выносимо страданьеДолгое, здесь распростерты лежат, от боли стоная,Солнечным зноем палимы и в серой пыли задыхаясь».Тронут, на это сказал человеколюбивый хозяин:«Если бы Герман нашел и снабдил их платьем и пищей!Я не желал бы их видеть: мне больно смотреть на несчастье.Тронуты первою вестью такого страданья, мы тотчасСкудную лепту от наших избытков послали, чтоб толькоНескольким помощь подать, а тем и себя успокоить.Но не станем печальных картин обновлять перед нами:Страх проникает и то очень быстро во грудь человека,А забота мне даже и самого зла ненавистней.В дальнюю комнату лучше пойдем: там очень прохладно,Солнце в нее никогда не вступает, и воздух горячийВ толстые стены нейдет; а маменька полный стаканчикСтарого нам принесет, чтобы было, чем думы рассеять.Здесь не весело пить: мухи вьются, жужжа, над стаканом».Все удалились они и довольны были прохладой.Мать принесла им заботливо чистую влагу напиткаВ светло граненой бутылке, на ясном подносе из цинкаС зеленоватыми рюмками – истым бокалом рейнвейна.Так все трое они обсели светло налощенныйКруглый коричневый стол на тяжелых, незыблемых ножках.Весело пело стекло у хозяина и у пастора;Только третий сидел, неподвижно задумчив над чашей.И к нему обратился хозяин с доверчивой речью:«Пей, сосед дорогой, покамест милость ГосподняНас хранит и в грядущем также будет хранить нас!Кто не сознается, что со времени злого пожараОн, наказав однажды и строго, нас радовал сноваИ охранял непрестанно, как сам человек охраняетБолее всякого члена любезную ока зеницу?Что ж, неужели Он впредь нас оставит своей благодатью? –Только опасности нас научают сознать Его силу –И неужели Он, город цветущий, который из пеплаВновь Он руками прилежными граждан построил, осыпавЩедро дарами, опять разоря, уничтожит усилья?»С кроткою радостью речь перервал рассудительный пастор:«Веруйте в Бога и верны останьтесь таким убежденьям,Ибо и в счастьи они наш ум укрепляют, и в гореЛучшей отрадой дарят и сердца оживляют надеждой».«Да, – заметил хозяин, исполнен созрелого слова, –Сколько я раз с изумленьем приветствовал рейнские воды,Если, смотря по делам, я в дороге к нему возвращался,Вечно велик представал он мне, чувство и дух возвышая;Но и представить не мог я, чтоб этот приветливый берегВ непродолжительном времени стал нам окопом от франковИ русло это рвом и защитой от всякого худа.Видите, так защищает природа и верные немцы,
Так защищает сам Бог – и кого ж поборает сомненье?Все уж борцы утомились, и всё намекает на мир нам.Если бы мне с наступающим праздником вместе дождатьсяВ это же время, когда в нашей церкви звонят и под голосТруб и органа «Те Deum» высокая слышится песня,Если бы, батюшка, я говорю, в тот же день и мой Герман,У алтаря, перед вами, с невестою вышел своею.И повсюду торжественный праздник в грядущие годыВ то же время и днем мне домашнего счастья являлся!Право, мне как-то нерадостно юношу видеть, которыйДома прилежно заботлив, а в людях медлительно робок,Мало веселья находит в люди казаться и дажеОн убегает сообщества девушек и равнодушенК танцам веселым, которые всю молодежь привлекают».Так говоря, стал прилежно он слушать. И скоро далекийТопот копыт раздался, и повозка, стуча колесами,Быстро под своды ворот подкатилась с грохотом тяжким.
II
Терпсихора Герман
Только что в комнату благовоспитанный сын показался,Взором его проницательным встретил пастор на пороге,Всю окинул фигуру и стал замечать поведенье,Как наблюдатель, который лица выраженье читает,И, улыбнувшись, к нему обратился с доверчивой речью:«Вы воротились как будто другим человеком: ни разуВас и вашего взора таким оживленным не помню,Так веселы и довольны. Заметно, что вы разделилиБедным дары и от них благодарность святую прияли».Сын на такие слова отвечал откровенно и скромно:«Я не знаю, похвально ли я поступил; только сердцеТак поступать мне велело, как я расскажу вам подробно.Матушка, вы так долго копались при выборе платьяСтарого, поздно уже готов был завязанный узел,Мешкали также вино уложить осторожно и пиво,И, когда наконец за ворота я выехал, тут жеХлынули с женами мне и детьми горожане толпамиПрямо навстречу, – давно миновался изгнанников поезд.Я поспешил и поехал резво по дороге в деревню,Где, по рассказу, они ночевать остаются сегодня.Только по новой дороге пустился я, вдруг на глаза мнеФура попалась из плотного лесу; везла ее параДюжих волов заграничных, самой огромной породы;С боку же девушка шла и, походкою верной ступая,Пару сильных животных, предлинным хлыстом понукая,То подгонит, то сдержит. Она управляла разумно.Только что я поравнялся, девушка смело поближеВдруг к лошадям подошла и сказала: «Не все мы в такой жеГорькой участи были, как видите нас на дороге.Я не привыкла еще чужого просить подаянья:
Часто вручают его для того, чтоб разделаться с бедным;Только нужда заставляет меня говорить: на соломеЗдесь жена богача разрешилась недавно родами.Стоило много труда на волах и с беременной скрыться.Мы отстали от всех, и едва она в жизни осталась.Новорожденный лежит у нее на руках неодетый,И лишь чем-нибудь малым помочь в состоянии наши,Ежели в ближней деревне, где все ночевать собирались,Мы их застанем; но я опасаюсь, что там уже нет их.Коль из холста у вас лишнее что-нибудь есть и вы самиЗдесь по соседству живете, пожалуйте бедным на помощь».Так говорила она, и, бледна, поднялась на соломе,Взор обращая ко мне, родильница. Я отвечал им:«Истинно, часто сам Бог добрым людям влагает сознаньеО нужде, предстоящей внезапно несчастному брату:Матушка, будто предчувствуя ваше несчастие, узелМне подала, чтобы я его отдал нагому страдальцу».Я развязал узелки у завязки и подал халат ейНашего батюшки, подал холстины еще и рубашек.Благодаря, восклицала она: «Счастливцы не верят,Что чудеса в наши дни совершаются; только несчастныйРуку Господню и перст, на добро указующий, видит.Что Он на нас оказал через вас, и на вас Он окажет».И при мне осязать родильница стала холстинуВесело и особливо фланельный подбой на халате.«В ту деревню, – сказала ей девушка, – надо спешить нам.
Где товарищи наши пробудут всю ночь, отдыхая.Там для ребенка, что нужно, я все приготовлю».И еще раз, поклонясь, мне она изрекла благодарность,Тронула с места волов, и фура поехала; я жеВсе лошадей еще сдерживал – сердце решить не умело,Ехать ли мне поскорее в деревню и там по народуКушанье все разделить, или тотчас и тут же на местеДевушке все передать, чтоб она разделила разумно.Только раздумие в сердце я скоро решил и тихонькоСледом поехал за нею, догнал и сказал ей поспешно:«Милая девушка, мне не одной холстины в повозкуМатушка нынче дала, чтобы ею одел я нагого:Много прибавила пищи она и всяких напитков.В заднем бауле повозки довольно того и другого.Мне захотелось и эти дары передать все тебе же:Так, мне кажется, лучше я все порученье исполню;Ты их разумно раздашь, а я бы их роздал случайно».Девушка мне отвечала: «Я ваши подарки со всеюПравдой раздам и обрадую тех, кто нуждается больше».Так говорила она. Я открыл поскорее баулы,Вытащил окорока полновесные, вытащил хлебы,Также бутылки с вином и пивом, и передал все ей.Дал бы охотно и больше; но ящики все опустели.Все уложила она родильнице в ноги и дальшеВ путь отправилась. Я лошадей завернул, да и в город».Только что Герман окончил, сосед разговорчивый тотчасВ речи вступил и воскликнул: «Блажен, кто в годину изгнаньяИ беспорядка живет в своем доме одною душоюИ к кому ни жена, ни малютки не жмутся с боязнью.Я сознаю мое счастье. Никак не решился теперь быЯ называться отцом и радеть о жене и о детях.Часто уже о побеге я думал и лучшие вещиВсе укладывал, – старые деньги и цепи покойнойМатери: все еще цело, из них ничего я не продал.Правда, много б осталось вещей, неудобных к отправке.Даже кореньев и трав, со стараньем отысканных мною,Было бы жаль мне, хотя и немного стоят товары.Если провизор останется в доме, я буду покоен:Спас я наличные деньги да тело свое, так и все яСпас. Одному человеку легко убежать и укрыться».Юноша Герман на то с удареньем заметил соседу:«Нет, я мненья другого и вашу речь осуждаю.Разве тот человек достойный, кто в горе и счастьи,Лишь о себе помышляя, делить ни тоски, ни весельяНе умеет и в сердце на это призванья не слышит?В наше время скорей я на брак в состояньи решиться:Сколько достойных девиц лишены покровительства мужа,Сколько мужчин без жены, подающей отраду в несчастьи».С тихой улыбкой отец на это: «Я рад тебя слушать,Редко со мной говоришь ты такие разумные речи».Но мягкосердая мать перебила слова его быстро:«Сын мой, ты прав! И тебе мы, родители, служим примером:Мы избирали друг друга не в ясные дни наслажденья, –Нет, скорей нас печальное самое время связалоВ понедельник поутру: я помню, еще наканунеБыл тот страшный пожар, который разрушил наш город,За двадцать лет перед этим, как раз в воскресенье, как нынче.Время было сухое, и мало воды в околотке.В праздничных платьях все жители вышли гулять за заставу,По деревням разбрелись, по корчмам и по мельницам ближним.В самом конце занялось, и пламя пожара вдоль улицКинулось быстро, своим стремлением ветер рождая.Все амбары, наполнены жатвы обильной, сгорели,Улицы все погорели по самую площадь, отцовскийДом мой сгорел по соседству отсюда, а с ним вот и этот.Мало спасли мы. Всю ночь, эту грустную ночь, я сиделаПеред городом в поле, храня сундуки и постели.Сон наконец превозмог, и, когда заревая прохлада,Провозвестница раннего солнца, меня разбудила,Дым увидала и жар я и голые стены да печи.Сердце заныло мое. Только солнце еще лучезарней,Чем когда-либо, встало и в душу надежду вдохнуло.Я поскорей поднялась. Захотелось невольно мне видетьМесто, где дом наш стоял, и целы ли куры, которыхЯ особливо любила; разум-то был еще детский.В ту минуту, когда я по дымным бродила обломкамНашего дома и видела все разрушенье жилища,Ты показался с другой стороны и обыскивал место.Лошадь твою завалило в конюшне. Горячие балкиТлели в мусоре черном, и не было следу скотины.Так в раздумьи печальном стояли мы друг против друга.Вся стена, разделявшая наши дворы, развалилась.За руку тотчас меня ты взял и стал говорить мне:«Лиза, зачем ты пришла? Ступай, прочадеют подошвы:Видишь, как мусор горяч; сапоги и покрепче, да тлеют».И, поднявши меня, ты понес через свой опустелыйДвор. Там одни ворота уцелели со сводами – толькоВ целом доме осталось, – и те же они до сегодня.Ты, опустив меня, стал целовать – и я отвернулась;Только на то отвечал ты значения полным приветом:«Дом мой сгорел, – оставайся и строиться вновь помогай мне;Я же, напротив, отцу твоему помогу в его деле».Но понять я тебя не могла, доколе к отцу тыМатери не подослал и не кончил веселою свадьбой.Даже поныне я помню полуобгорелые балкиС радостью и, как теперь, вижу солнце в торжественном блеске.Этому дню я супругом обязана. Первое времяДиких развалин меня подарило возлюбленным сыном.Вот почему я хвалю тебя, Герман, что, полон надежды,Девушку тоже избрать ты задумал в печальное времяИ не пугаешься брака в годину войны и развалин».С живостью тотчас на это заметил отец и сказал им:«Мысли такие похвальны, и все, что ты нам рассказала,Маменька, истинно так приключилось от слова до слова.Только – что лучше, то лучше: не всякому в жизни придетсяВсем заводиться опять, начав с безделицы каждой,И не всем же себя так мучить, как мы и другие.О, блажен, кому дом от отца и от матери полныйДостается! Его украшать только станет наследник!Трудно во всем начинать, и всего труднее в хозяйстве.Мало ли нужно вещей человеку, – а все дорожаетС каждым днем, и на то припасай он поболее денег.Так-то и я на тебя надеюсь, мой Герман, что скороВ дом ты невесту ко мне приведешь, с хорошим приданым.Дельный мужчина, конечно, достоин богатой невесты,Да и приятно, когда за желанной супругою в двериВсякого рода добро понесут в сундуках и коробках.Не напрасно для дочери мать в продолжение многихЛет холстину готовит из пряжи надежной и тонкой,Крестный прибором серебряным так дорожится недаром,И отец бережет дорогие червонцы в конторке:Юношу ей со временем должно обрадовать этимВсем приданым за то, что ее между всеми избрал он.Да, я знаю, как весело в доме жене, если утварьВся знакомая собственность ей и в покоях, и в кухне,Если и стол и постеля накрыты ее достояньем.Только б невесту богатую принял я с радостью в дом свой:Бедную станет муж презирать и начнет обходитьсяКак со служанкою с той, что пришла с узлом, как служанка.Несправедливость порок наш, а время любви переходит.Да, мой Герман, мою бы ты старость утешил, когда быМне ты невесточку в дом из соседства привел, понимаешь, –Вон из зеленого дома. Отец – человек с состояньем,Фабрики знатно идут у него, от торговли он с каждымДнем богатеет, – купец со всего барыши наживает!Только три дочери всех; им одним достается именье.Старшая сговорена уж, я знаю, и только втораяДа меньшая на время, быть может, доступны исканьям.Если бы я на твоем был месте, не стал бы я медлить,Девушку взял бы себе, как я себе маменьку выбрал».Скромно ответствовал сын на такие отцовские речи:«Точно, хотел, по желанию вашему, дочь у соседаВзять за себя я. Росли мы вместе, часто игралиВ прежнее время на площади подле колодца, и частоЯ им от шалостей мальчиков резвых бывал обороной.Все это было давно, и по возрасту девушкам должноБыло в дому оставаться и резвые игры покинуть.Верно: они образованны. Я, как старинный знакомый,Все еще в дом их ходил, исполняя желание ваше;Но никогда я не мог проводить с ними весело время.Вечно смеялись они надо мной и меня обижали:Мой сюртук очень длинен, и цвет и сукно слишком грубы,Волосы дурно причесаны и не завиты, как должно.Вздумал и я нарядиться, как те молодые сидельцы,Что по праздникам в доме у них появляются, те, чтоЦелое лето вертятся в своей полушелковой тряпке, –Только я рано довольно заметил насмешки их снова;Это мне стало обидно и гордость мою унижало.Больно мне было: они чистоту моих побужденийНе хотели понять, и особенно Мина, меньшая.К ним на Святой я ходил с последним моим посещеньем.Новый сюртук, что теперь наверху в гардеробе повешен,Был на мне, и завил волоса я не хуже другого.Только вошел я, они засмеялись; но я не смутился.За клавикордами Мина сидела, отец их был тут же.Он с удовольствием слушал, как пела любезная дочка.Многого в песне понять я не мог и не знал, что такое,Только часто я слышал Памина и часто Тамино.Я не хотел быть немым, и, только окончилось пенье,О содержаньи его и об этих двух лицах спросил я.Все замолкли, смеясь, но отец отвечал мне: «Ты, верно,Знаешь только, мой друг, одного Адама и Еву?»Тут никто удержаться не мог, и все хохотало:Мальчики, девушки, все, – а старик поджимал свое брюхо.Шляпу мою со стыда уронил я, и все это время,Что ни пели они, ни играли, а смех продолжался.Я со стыдом и печалью домой воротился, повесилВ шкап свой новый сюртук, волоса растянул завитыеПальцами и поклялся никогда не бывать в этом доме.Я был прав, потому что они и горды, и без чувства,И, я слышал, у них я слыву и поныне Тамино».Мать на это ему: «На детей бы ты, Герман, не долженБыл так долго сердиться; а право, они еще дети.
Мина, точно, добра и все тебя помнит: намедниСпрашивала у меня про тебя. Вот ее бы ты выбрал!»Грустно задумчив, на это ей сын отвечал: «Я не знаю,То оскорбление как-то глубоко запало мне в сердце,И не хотелось бы мне опять ее песню услышать».Только отец подхватил, возвышая сердитые речи:«Мало я радости нажил в тебе, и всегда говорил яЭто, когда к лошадям ты оказывал склонность да к пашне.Чем работник у добрых людей занимается, тем тыЗанят; отец между тем все время без сына, которыйЧесть бы ему приносил, находясь между прочих сограждан.Мать и давно уж меня все пустою надеждой питала,С самой школы, когда ни писать, ни читать не училсяТы, как другие, и вечно сидел на скамейке последним,Правда, все оттого, если нет самолюбия в сердцеЮноши и не влечет его честь на высокую степень,Если б отец обо мне так заботился, как о тебе я,В школу меня посылал, да держал бы учителя в доме,Да, я был поважней бы хозяина «Льва золотого».Медленно сын поднялся и тихонько приблизился к двери,Безо всякого шума, но следом за ним раздраженныйТак отец закричал: «Ступай! Я знаю упрямца!Что же, ступай, занимайся хозяйством, чтоб я не бранился,Но не думай, что ты деревенскую девку-мужичкуМожешь когда-либо в дом привести мне своею женою.Жил я на свете довольно, умею с людьми обходиться:И господам угождаю, и дамам, – и все остаютсяМною довольны, затем, что умею польстить незнакомцу;Но за это хочу, чтоб невестушка мне воротилаВсе наконец, и труды, и заботы мои услаждая.На клавикордах играть мне должна она. Лучшие людиГорода пусть у меня собираются так же, как в домеЭто в воскресные дни у соседа бывает…» ТихонькоСын надавил на замок и, безмолвен, из комнаты вышел.
III
Талия граждане
Так от заносчивой речи почтительный сын удалился;Но отец продолжал в том духе, в котором он начал:«Если нет чего в человеке, того и не будет,И напрасно мне ждать исполнения лучших желаний,Чтоб был сын не таков, как отец, но лучше гораздо.Что же бы с домом сталось и с городом, если бы каждыйНе старался поддерживать, возобновлять, что имеет,И украшать в духе времени, по заграничным примерам,Не как грибу из земли наконец расти человекуИ на месте том сгнивать, на котором родился,Не оставляя следа своих занятий при жизни.Так же по дому легко угадать, каков-то хозяин,Как, городок проезжая, понять, каково в нем начальство,Там, где башни и стены в развалинах, где по канавамСор накопился и сор по улицам всюду разбросан,Там, где тронулся камень с места и вновь не задвинут,Где перегнило бревно, и дом вотще ожидаетНовой подпоры, – понятно, что там управленье худое;Где чистоты и порядка от всех не требуют свыше,Там легко гражданин привыкает к будничной грязи,Как и нищий к своим под конец привыкает лохмотьям,Вот почему я хотел, чтобы в скором времени ГерманПопутешествовал: пусть хоть Страсбург да Франкфурт увидитИ веселый Мангейм, построенный ровно и чисто.Кто видал города большие и чистые, будетСвой родной городок, как ни мал он, стараться украсить.Разве не хвалит приезжий наших ворот обновленных?Не прославляет ли всяк мостовой, широких каналов,Под землей проведенных, с которыми мы безопасноМожем огонь утушить везде при самом начале?Все окончено это со времени злого пожара.В ратуше я шесть раз строителем был и все времяСлышал одни похвалы и признательность добрых сограждан.Все начатое мной я старался окончить и планыЧестных людей исполнять, от которых они отказались.Так за дело взялись наконец все члены совета.Каждый стремится теперь, и уже утвердили постройкуНовой дороги, которая свяжет наш город с большою.Только я сильно боюсь, – молодежь поступать так не станет!Думают только одни о весельи пустом да нарядах,А другие все дома сидят, забившись за печкой.И боюсь я весьма, чтоб мой Герман таким не остался».Добрая, умная мать отвечала на это немедля:«К сыну, однако, никак ты быть справедливым не хочешь.Этим путем ни за что не достигнешь желаемой цели:Мы не можем детей изменять по собственной воле,Как они созданы Богом, такими должны мы любить их,О воспитаньи радеть, наклонностей в них не стесняя.Тот имеет одну способность, а этот другую,Каждый своею живет и каждый по-своему толькоДобр и счастлив. Напасть на Германа я не позволю.Знаю, он достоин того, что получит в наследство,И хозяином будет отличным, примерным для граждан;Я предвижу, что он и в совете не будет последним.Но пересудами ты, как сегодня, да вечною браньюЕжедневно у бедного дух отнимаешь последний».И она удалилась из комнаты следом за сыном,Чтобы его отыскать где-нибудь и словами участьяСнова обрадовать. Сын почтительный этого стоил.Только что вышла она, отец, улыбаясь, заметил:«Странный, однако, народ эти женщины, так же, как дети!Каждому хочется жить, поблажая собственной воле,И потом еще ждут, чтоб любили их да хвалили.Как постоянно везде справедлива пословица древних:Кто вперед нейдет, тот назад подается. И правда!»И в раздумьи на эти слова заметил аптекарь:«С вами я, сосед, охотно согласен, и сам яРад улучшенью, когда оно ново и дешево стоит;Но какая же польза, коль денег больших не имеешь,Быть в хлопотах, улучшить стараясь внутри и снаружи?Гражданин ограничен во всем, он блага достигнутьДаже с сознаньем не может: ему кошелек не позволит.Много потребностей есть, и затем затруднения всюду.Я бы многое сделал. Но кто ж не боится издержекПри перемене? К тому ж времена-то пришли дорогие.В мыслях дом мой давно улыбался мне в модном наряде,В нем давно предо мной сверкают огромные стекла;Но куда за купцом угоняться, который, окромяСредств, владеет путями добыть все лучшее прямо?Посмотрите на новый дом против нас: как красивоИз штукатурки бегут завитки по зеленому полю!Стекла огромные в окнах блестят и сияют так ярко,Что собой остальные дома затмили на рынке.После пожара, однако, ведь наши были всех красивей:Там над аптекою ангел, здесь вывеска «Льва золотого».Так и сад мой был известен во всем околотке:Каждый проезжий, бывало, сквозь красную смотрит решеткуНа размалеванных карлов моих и на каменных нищих.А кого, бывало, попотчую кофеем в гроте(Правда, грот-то теперь запылен и почти развалился),Тот не мог нахвалиться сиянию раковин ярких,Чудно подобранных. Даже не раз знатоки ослепленнымОком смотрели на блеск свинца и на яркость кораллов.В зале не менее нравились всем живописные стены,