Чтение онлайн

Итак, после Варфоломеевской ночи королева, дабы развеять «скуку и меланхолию» короля, решила вызвать в Париж Мари Туше, и та, как это ни странно звучит, закрыв глаза на совсем недавнее убийство своих единоверцев, поселилась в доме на улице Сент-Оноре, в маленьком домике с садом, где ее часто навещал король, чтобы провести наедине с возлюбленной вторую половину дня.

«В результате Мари была вынуждена срочно отбыть в июле 1573 года в замок Файе, где и родила крупного горластого мальчишку» [273] .

В отсутствие возлюбленной красавицы король «ударился в самый постыдный разврат и устраивал со своим братом герцогом Анжуйским (будущим Генрихом III) и Генрихом Наваррским, сыном Антуана де Бурбон и знаменитой Жанны д’Альбре [274] (будущим Генрихом IV) пиры, о которых заговорила вся Европа. „Я знаю, — писал автор одного из таких писем, — что три этих важных сеньора приказали, чтобы на одном официальном пиршестве их обслуживали и услаждали обнаженные женщины. А когда пир закончился, они ими с большим удовольствием воспользовались“ [275] . И кто бы сказал, что минуют времена Карла VIII и Людовика XIII».

Однако продолжением или, скорее, завершением этих пиров была смерть, настигшая Карла IX 30 мая 1574 года, как сказали бы медики сегодня, «от прогрессирующего упадка сил». Ги Бретон описывает дело так: «В то время как Генрих [276] предавался мечтаниям в Польше, Карл IX в Париже занимался изнурительными любовными упражнениями, пытаясь забыть Варфоломеевскую ночь, воспоминания о которой упорно преследовали его. Здоровье короля опасно ухудшалось. И вскоре его, задыхающегося и с красными пятнами на скулах, пришлось отправить в замок Венсен, бывший тогда местом отдыха королей. Как-то вечером к нему пришла Мари Туше и легла рядом. Эта встреча стала для туберкулезного короля роковой. Некий летописец без колебаний делает вывод о том, что Карл IX „ускорил свою кончину удовольствиями, которым предавался несвоевременно и неумеренно“».

Итак, в возрасте двадцати четырех лет король Карл IX, оставив безутешными законную супругу Елизавету и Мари Туше, отошел в лучший мир, породив своей ранней и безвременной кончиной легенду об ужасном отравлении таинственным, «медленным, но верно действующим минеральным ядом». И для слухов этих были веские причины.

После Варфоломеевской ночи король внимательно следил за действиями своей матери и многое скрывал от нее, ибо в достаточной мере перенял ее способ действий. Обуреваемый желанием как-то загладить ужасное впечатление, которое произвели во Франции события ужасной ночи, он начал энергично заниматься делами, председательствовал в совете и пытался захватить бразды правления в свои руки. Королева-мать, конечно, всячески противодействовала намерениям сына, однако охлаждение короля к ней и подозрительность между ними достигли такого предела, когда о возврате к прошлому не могло быть и речи. Так было и в тот момент, когда, поручая Генриху Наваррскому жену и дочь, он хотел предупредить его не доверять Екатерине, слишком полагающейся на астрологов и твердо убежденной в злосчастной звезде Генриха для дома Валуа. Карл IX продолжал соблюдать все внешние знаки почтения к матери, однако та все же заметила, что в обращении с ней сына сквозит плохо скрытая ирония, свидетельствующая о желании мстить…

«Глубоко скрытая ото всех драма, которая уже в течение полугода разыгрывалась между матерью и сыном, была угадана кое-кем из придворных. Но особенно пристально за ней следили итальянцы [277] , ибо они знали, что всем им придется плохо, если Екатерина проиграет игру.

Вполне понятно, что сейчас, когда стало очевидно, что мать и сын стараются всеми средствами обмануть друг друга, взгляды всех присутствующих обращались в сторону короля. В этот вечер Карлу IX, утомленному продолжительной охотой и каким-то серьезным занятием, которое он скрывал ото всех, можно было на вид дать сорок лет. Он был уже совершенно изъеден болезнью, от которой и умер и которая дала потом некоторым важным лицам повод думать, что его отравили. Де Ту (De Thou), этот Тацит династии Валуа, пишет, что хирурги обнаружили на теле Карла IX какие-то подозрительные пятна (ex causa incognita reperti livores). Похороны этого государя прошли еще более незаметно, чем похороны Франциска II. Из Сен-Лазара в Сен-Дени (к месту последнего успокоения — прим. редактора) тело короля провожали только Брантом и несколько стрелков королевской гвардии, которыми командовал граф фон Солерн. Это обстоятельство, точно так же, как и ненависть к сыну, которая, по мнению де Ту, снедала тогда королеву-мать, может служить подтверждением ее виновности. Оно, во всяком случае, подтверждает высказанное здесь мнение о том, что Екатерина не любила своих детей. Черствость ее объясняется не чем иным, как верой в астрологические предсказания: эта женщина не могла быть заинтересована в тех орудиях, которые ей изменят, Генрих III был последним королем, над которым она властвовала, — вот и все. В настоящее время можно смело утверждать, что Карл IX умер естественной смертью. Его излишества, его образ жизни, слишком быстрое развитие, его отчаянные попытки захватить бразды правления в свои руки, его жажда жить, его крайнее переутомление, его последние страдания (в особенности моральные муки, связанные с Варфоломеевской ночью — прим, автора) и последние наслаждения — всего этого достаточно, чтобы доказать людям непредубежденным, что король умер от болезни груди, недуга, который в те времена врачи еще не умели распознавать и недостаточно изучили и симптомы которого были таковы, что могли самого Карла IX заставить думать, что его отравили» [278] .

Современный французский автор Иван Клула говорит о смерти короля так: «Она (Екатерина Медичи) поспешила в спальню к своему сыну, где король уже в течение двух месяцев медленно умирал от ужасных кровотечений через кожные кровоподтеки — последние проявления его туберкулеза. Узнав об аресте убийцы своего отца [279] , лежащий под окровавленными простынями Карл прошептал только: „Все людские дела для меня уже ничто!“. Через некоторое время, в воскресенье 30 мая 1574 года, на Троицу, молодой король, не проживший еще и двадцати четырех лет, умер в четыре часа пополудни на руках своей матери. Еще до начала агонии он подписал ордонанс, передавая регентство Екатерине по ходатайству, как говорилось, герцога Алансонского, короля Наваррского и других принцев и пэров Франции» [280] .

После смерти короля, как и предсказывали ему астрологи братья Руджери, Мари Туше вышла замуж за Шарля де Бальзака, маркиза д’Антраг, губернатора Орлеана, от которого у нее родились две дочери. Одна из них, единоутробная сестра графа Овернского, сына короля Карла IX, впоследствии стала любовницей «великого повесы» Генриха IV и прославилась тем, что во время заговора маршала Бирона хотела лишить Бурбонов престола и сделать своего брата королем. Прекрасное начинание в память о ее отце и великих годах правления рода Валуа, увы, оставшееся безуспешным и неисполненным.

Граф Овернский, став герцогом Ангулемским, благополучно пережил Генриха IV, регентство Марии Медичи, времена маршала д’Анкра, Людовика XIII и Ришелье и благополучно дожил до времен Людовика XIV и даже чеканил у себя в поместье (большая дерзость!) свои собственные монеты и медали, ставя на них то один, то другой титул, но король Людовик XIV не чинил ему в этом препятствий: он слишком чтил и уважал в нем кровь Валуа.

Маркиза же д’Антраг умерла, когда ей было за восемьдесят.

Пророчество Козимо Руджери оправдалось [281] . Так обстояли, на взгляд Божий, мирские дела. «Странная вещь! Трех человеческих жизней — жизни старика, от которого получены все эти сведения, жизни графа Сен-Жермена и жизни Козимо Руджери — достаточно для того, чтобы охватить всю историю Европы от Франциска I до Наполеона. Каких-нибудь пятидесяти жизней хватило бы, чтобы дойти до самого древнего периода истории народов, о котором мы знаем. „А значат ли что-нибудь пятьдесят поколений для того, кто изучает тайну человеческой жизни? — говорил граф Сен-Жермен“» [282] .

После короля Генриха настал черед Франциска, Второго, чье царствование оказалось таким кратким, что сплетники не успели и приготовить пасквили на его дам; хотя отсюда не следует, что, проживи он дольше, он бы позволил такое при своем дворе, — ибо то был монарх добрейший и честнейший по своей натуре, не жаловавший доносчиков, а сверх того весьма почитавший женский пол и неукоснительно вежливый с ним. Тех же обычаев держалась королева-мать и его царственная супруга [283] , а также дядья, каковые осаживали неугомонных и ядовитых на язык…

Король Карл [284] , взошедший на трон после него, по молодости лет сначала не интересовался женщинами, а пёкся только о забавах, свойственных его возрасту. При всем том его наставник, покойный господин де Сипьер, бывший — по моему разумению и, по мнению каждого, кто с ним встречался, — одним из самых достойных и обворожительных кавалеров своего времени, преуспев в куртуазной почтительности к слабому полу, преподал своему юному ученику и повелителю столь добрые наставления по сему предмету, каких не слышал ни один из королей, до него восседавших на французском престоле. Действительно, и в нежном возрасте, и возмужав, король не пропускал ни одной дамы, не остановившись перед ней и не поприветствовав; причем весьма почтительно обнажал главу и делал это всегда — и если безумно торопился, и когда никуда не спешил, и будучи на коне, и прохаживаясь пешком. Когда же и для него наступила пора любви, он оказал честь некоторым зрелым и юным особам, но с таким благородством и уважением к их достоинству, каким мало кто при дворе мог похвалиться…

Вот как благородно относился монарх к слабому сословию; даже в свои последние дни, когда, как я знаю, ему хотели внушить отвращение к неким весьма влиятельным, достопочтенным и прекраснейшим собою сеньорам — якобы замешанным в громкие дела, затрагивающие и его особу, он не желал ничему верить и был к ним радушен, как никогда, пировал с ними — и умер, провожаемый их благословениями и орошаемый обильными слезами, что они пролили над его телом. И еще долго они поминали его добром, особенно когда настал черед править Генриху Третьему, каковой, по возвращении своем из Польши, получив о них дурное донесение, раздул из малости — как ему случалось и прежде — великое дело и стал непримиримым стражем их нравственности, ополчась как на них, так и на многих других, тоже мне известных, из-за чего снискал к себе их сугубую ненависть, в немалой степени ускорившую и несчастье его правления, и его собственную гибель…