Чтение онлайн

— О Юпитер! — прошептал Варрон.

— Поразительно, правда? — заметил Филипп. — Сейчас-то он уже немного успокоился. Ты должен был видеть его несколько минут назад. Кошмар.

— Я видел такое прежде, — сказал Варрон, обходя фигуру, распростертую на черно-белых мраморных плитах пола, чтобы присоединиться к Филиппу на его ложе. — Конечно, это все известия о Крассе.

— Да. И когда же ты наблюдал его в таком состоянии?

— Когда он не мог провести своих слонов через триумфальные ворота, — ответил Варрон очень тихо, чтобы лежащий на спине Помпей не мог слышать. Он никогда не знал, сколько было притворства в таких вспышках Помпея, а сколько настоящей муки, которая полностью заглушала для него все происходящее вокруг. — И еще, когда Карринат прорвался сквозь его осаду у Сполетия. Он не выносит, когда что-то расстраивает его планы.

— Бык боднул обоими рогами, — меланхолично заметил Филипп.

— У этого быка, — резко сказал Варрон, — сейчас три рога, и третий — так говорят женщины! — самый большой.

— А-а! Тогда у него есть имя.

— Гай Юлий Цезарь.

Помпей мгновенно сел, одежда разорвана, голова и лицо кровоточат.

— Я все слышал! При чем тут Цезарь?

— Он продумал кампанию Красса. Это его идея — как завоевать огромную популярность, — объяснил Варрон.

— Кто тебе сообщил? — Помпей легко поднялся и принял предложенный Филиппом носовой платок.

— Паликан.

— Он знает. Он был одним из ручных трибунов Цезаря, — добавил Филипп и поморщился, когда Помпей громко высморкался.

— Цезарь в большой дружбе с Крассом, — объявил Помпей голосом, приглушенным носовым платком. Высморкавшись, он бросил платок отпрянувшему Филиппу. — В прошлом году он вел все переговоры от имени Красса. И предложил, чтобы мы восстановили права плебейского трибуната.

При этом он метнул грозный взгляд на Филиппа, который этого не предлагал.

— Я очень высоко ценю способности Цезаря, — молвил Варрон.

— Красс тоже высоко их ценит, как и я. — Помпей все еще был раздражен. — Ну, по крайней мере, я знаю, кому служит Цезарь!

— Цезарь служит Цезарю, — сказал Филипп. — И ты никогда не должен забывать об этом. Но если ты умный человек, Магн, ты будешь держать Цезаря на поводу, несмотря на его дружбу с Крассом. Цезарь тебе может понадобиться, особенно после моей смерти, а это уже близко. Я слишком толст, чтобы дожить до семидесяти. Даже Лукулл опасается Цезаря! Сейчас надо что-то делать. Мне на ум приходит только еще один человек, которого боялся Лукулл. Сулла. Посмотри повнимательнее на Цезаря. Это еще один Сулла!

— Если ты говоришь, что я должен держать Цезаря на поводу, я так и сделаю, — загадочно произнес Помпей. — Но пройдет много времени, пока я забуду, что он испортил год моего консульства!

Между концом Помпеевых победных игр (которые прошли с большим успехом, главным образом благодаря тому, что вкусы Помпея относительно театра и цирка были вкусами простого человека) и началом Римских игр были сентябрьские календы. А в сентябрьские календы Сенат всегда созывал собрание. Эта сессия традиционно была очень важной. Луций Аврелий Котта огласил результаты своей работы.

— Почтенные отцы, я выполнил работу, которую вы поручили мне в начале этого года, — заговорил Луций Котта с курульного возвышения. — И надеюсь, что вы ее одобрите. Прежде чем обратиться к деталям, я кратко изложу то, что я намерен просить вас рекомендовать как закон.

В руках у него не было никаких записей. И у секретаря городского претора, казалось, тоже их не было. Поскольку день выдался очень жаркий (стояла середина лета), Палата облегченно вздохнула. Он не собирается сильно затягивать собрание. Да он и не любил этого. Из троих Коттов Луций был младшим и самый умным.

— Откровенно говоря, мои коллеги-сенаторы, — начал Луций Котта своим ясным, громким голосом, — ознакомившись с протоколами заседаний судов, я не был в восторге от исполнения обязанностей присяжных заседателей ни сенаторами, ни всадниками. Когда жюри состоит целиком из сенаторов, оно всегда на стороне подсудимых-сенаторов. А когда жюри состоит из всадников, владеющих общественным конем, оно, естественно, на стороне всаднического сословия. Оба состава жюри подвержены взяточничеству. Предлагаю определять состав жюри более справедливо, чем это делалось раньше. Гай Гракх отобрал у Сената право входит в жюри и передал это право восемнадцати центуриям первого класса, которые имеют общественную лошадь и чей ценз — не менее четырехсот тысяч сестерциев годового дохода. Но Гай Гракх этим и ограничился. Теперь, с небольшими исключениями, получилось так, что каждый сенатор происходит из семьи, входящей в первые ряды восемнадцати центурий первого класса. Поэтому я предлагаю тройной состав каждого жюри. Треть — сенаторы, треть — всадники, владеющие общественной лошадью, и треть — tribuni aerarii — простые всадники, которые составляют основную массу первого класса и имеют ценз не менее трехсот тысяч сестерциев годового дохода.

Поднялся ропот, но ропот мирный. На лицах, повернувшихся к Луцию Котте, как цветы к солнцу, было написано удивление. Палата размышляла. Луций Котта говорил все убедительнее.

— Мне кажется, что мы, сенаторы, стали сентиментальнее за годы, минувшие от Гая Гракха до диктаторства Луция Корнелия Суллы. Мы с сожалением вспоминали привилегию быть присяжными, забывая о реальных обязанностях жюри. Нас было триста против ста пятидесяти рыцарей с общественной лошадью. Затем Сулла вернул нам нашу любимую обязанность быть присяжными. И хотя он увеличил состав Сената, чтобы справиться с этой проблемой, мы вскоре оказались перед фактом, что все мы, живущие в Риме, постоянно заняты то в одном, то в другом жюри. Потому что постоянные суды многое добавили к обязанностям присяжных. Судебных процессов было значительно меньше, когда большая часть их должна была осуществляться народным собранием индивидуально. Думаю, Сулла рассуждал так: меньший состав каждого жюри и больший состав самого Сената облегчат обязанности присяжных. Но он недооценил проблему. Я приступил к исследованию, убежденный только в одном; что Сенат, даже в своем увеличенном составе, недостаточно многочислен, чтобы обеспечить жюри для каждого суда. И все же, почтенные отцы, я не хотел бы возвращать суды всадникам восемнадцати первых центурий. Я чувствовал, что это было бы двойным предательством — по отношению к моему собственному сенаторскому классу и по отношению к отличной системе правосудия, которую дал нам Сулла своими постоянными судами.

Теперь все слушали, восхищенные: во всем, что говорил Луций Котта, был определенный здравый смысл!

— Сначала я думал разделить состав жюри поровну между Сенатом и восемнадцатью старшими центуриями. Каждое жюри будет состоять на пятьдесят процентов из сенаторов и на пятьдесят процентов из всадников. Однако несколько расчетов показали мне, что бремя ответственности для сенаторов все же слишком тяжело.

Лицо Луция Котты было очень серьезным, глаза сияли. Вытянув вперед руки, он продолжал, слегка понизив голос:

— Если человек пришел, чтобы составить свое мнение о коллеге, каким бы статусом тот ни обладал, он должен прийти на слушание свежим, активным, заинтересованным. Но это невозможно, когда данный человек входит в состав сразу нескольких жюри. Он измучен, он становится скептиком, он уже не заинтересован ни в чем — и гораздо более склонен к взяточничеству. Ибо какую другую компенсацию, спрашивает он себя, может он получить, кроме взятки? Ведь государство не платит своим присяжным. Поэтому государство не должно иметь права отбирать у человека огромное количество личного времени.

Последовали кивки и одобрительный ропот. Палате очень нравилось, к чему клонит Луций Котта.

— Я знаю, что многие из вас думают точно так же. Что обязанность быть членом жюри должна быть распределена между большим количеством людей. Я знаю, естественно, что совсем недавно состав присяжных был поделен между двумя сословиями. Но, как я уже сказал, ни одно из решений, которые приходили нам на ум до сих пор, не было принято. Если мы имеем тысячу восемьсот всадников минус члены Сената в восемнадцати старших центуриях, тогда доля всадников остается довольно большой и один всадник может, вероятно, за один год присутствовать только в одном жюри.