Чтение онлайн

– Дядя Фаддеич, а можно? – выдохнул Тимка.

– Можно… – говорит Фаддеич. – Поробим как следует, а весной уплывем к дружкам моим остякам-охотникам. Много узнаем… Хорошо на Севере.

Ребята плотно обсели Фаддеича и слушали, открыв рты, глядя на него большими немигающими глазами.

Забыл на время о своем горе Сыч. Слушает Фаддеича и будто сам несется по упругим волнам на быстром баркасе. Над ним голубое небо и ослепительное солнце, кричат чайки, а он стоит на палубе и ведет корабль в неизведанные дали… Ветер мягко бьет в лицо, раздувая ленты бескозырки… И вдруг мысль, тупая, как обух топора: «А я-то чего радуюсь? Мне-то не плыть…» И погасли Сычевы глаза. Стало сразу тоскливо и неуютно в комнатке. Явилось и горе: «Отца-то нет больше»… Сыч встал.

– Куда ты? – окликнул его Андрюшка.

– Пойду… Мне пора…

Вдвоем вышли на улицу. Солнце уже опускалось за горизонт. Дул прохладный ветерок. Невдалеке сидели малыши, пискляво и нестройно распевали:

Ехала машина пятитонка, Задавила дядю поросенка…

– Ну ладно, Андрюшка, я, пожалуй, пойду… – тихо произнес Сыч. – Весело вы живете…

– И ты приходи к нам, – живо отозвался Андрюшка. – Вместе будем баркас строить, а будущим летом – на Север. А?

Сыч ничего не ответил, ковырнул носком ботинка землю, вздохнул.

– Ладно, увидим…

Андрюшка протянул Сычу руку.

– Ты сейчас домой?

Сыч отрицательно качнул головой.

– Домой боязно что-то. К Зайцу на сеновал пойду…

Андрюшка вдруг хлопнул по спине Сыча.

– Слушай, зачем на сеновал? Идем к нам.

– Да ты что? – испугался Сыч. – Твоя мать заругает.

Андрюшка так заразительно засмеялся, что Сыч улыбнулся.

– Ну, чудак! «Мать заругает!» Да она обрадуется даже. Идем, нечего ломаться.

Дома Андрюшка, как только открыл дверь, крикнул:

– Мама, а у нас гость!

Сыч, стащив с головы кепку, смущенно переминался с ноги на ногу. Из кухни вышла Валентина Сергеевна.

– Федя?.. Вот не ждала! Давно я не видела тебя. Смотри, какой вырос – совсем большим стал. Ну, проходи, проходи.

Трудно понять Сычу, отчего вдруг запершило в горле. Оттого ли, что увидел добрые лица и услышал ласковые слова, оттого ли, что впервые после мамы его назвали по имени, просто и ласково. Сыч быстро отвернулся к стене, вытер ладошкой глаза.

Валентина Сергеевна встревоженно спросила:

– Что с тобой, Федя?

– У него отец умер, – тихо произнес Андрюшка. – Теперь он совсем один…

Он рассказал маме, что у Сыча есть дядя, что сегодня они написали ему письмо, просили приехать поскорее.

– Ну и отлично сделали, мальчики, – одобрила Валентина Сергеевна. – А пока ты, Федя, будешь жить у нас. До приезда дяди Бори. Согласен?

Сыч был согласен. Еще бы! Жить у Шустова – да это просто здорово! Только как отнесутся к этому Сенька и другие? Ведь живя тут, не станешь ходить с ними по ночам…

Валентина Сергеевна накрыла на стол. Ребята умылись, поужинали, улеглись в постель. И долго, долго разговаривали. Вспоминали школьные дни, смеялись своим проделкам, говорили о предстоящем строительстве баркаса.

– А как живет этот… Ваня Тузов, – неожиданно спросил Сыч.

– Катается. Что ему?

О многом переговорили товарищи, но Андрюшка так и не решился спросить Сыча про церквушку – неудобно, да и не до этого Сычу. «Ладно, после, – решил Андрюшка. – Жить-то вместе теперь будем…»

Утром Сыч сказал:

– Схожу домой. Скоро вернусь.

Но прошел день, прошла ночь, а Сыч не возвращался.

Только вошел Сыч в дом, прибежал Заяц.

– Приветик! Ты где пропадал? Сегодня уже третий раз прихожу.

Сыч хмуро глянул на Зайца.

– А тебе что за дело?

– Мне – ничего. Хрыч зовет тебя.

«Старик Зубов?! Зачем я понадобился ему?» Из всей Генкиной семьи Сычу нравился один старик Зубов. Заяц хоть и говорит, что Хрычу палец в рот не клади – откусит, но Сычу он не сделал никакого зла. Наоборот, разговаривает с ним, как с равным, иногда приглашает в дом поесть. Правда, это бывает редко. Старик вечно чем-то занят, да и вообще не очень общителен.

– Ну идем, идем, – заторопил Заяц.

Сыч одернул пиджачок, застегнул пуговицы, и ребята вышли со двора.

Сыча ждал не только старик Зубов. Ждала вся родня Зайца – Генкина мать, тетка Авдотья, злющая тетка Матрена и ее муж Петро, большой, мрачный человек, пьяница и вор. С ним Сычу приходилось не раз ходить на всякие «дела».

Как только Сыч перешагнул порог, старик Зубов подошел к нему, обнял за плечи, повел к столу. Все, кто был в комнате, печально смотрели на Сыча, а Генкина мать тоскливо запричитала:

– Дитяточко горькое, сиротинушка одинокая, без отца и матери горе мыкать остался…

Она противно трясла толстым животом, терла платком глаза и сморкалась. Сыч был несказанно смущен этой встречей. Он топтался на месте, не зная, что делать, исподлобья поглядывал то на одного, то на другого.

– Ладно, ладно, мать, – произнес старик. – Перестань причитать. Слезами горю не поможешь…

Он усадил Сыча на стул, опустил тяжелую руку на плечо.

– Проголодался, чать?

И, не дожидаясь ответа, приказал:

– Давай, мать, накрывай на стол что бог послал.

Бог Зубовым послал наваристый борщ с большими ломтями мяса, жареную утку, соленые грибки. Старик поставил на стол две бутылки водки. Сыч ел нехотя: не то еще не проголодался, не то удерживали взгляды зубовской родни. Старик и Петро то и дело прикладывались к рюмкам. Ели быстро, сопя и чавкая. Вскоре захмелевший Зубов обратился к Сычу.

– Жалко отца-то?

Сыч кивнул головой.

– То-то, что жалко. Отец – это отец. Кормилец. Без отца – петля. Все хозяйство рухнет, коли отца нет.

Зубов снова выпил, икнул и продолжал.

– Я тут много думал о тебе, Хведор… Да, думал много. Худо тебе будет одному. Голодно и холодно. Вша заест.

Сыча даже передернуло от последних слов Зубова. «Зачем он мне все это говорит? Про вшей придумал. Фу ты, аж противно». А Зубов продолжал:

– Ты кто мне такой? Никто. Нуль. Пустяк. А я вот решил о тебе позаботиться. Чуешь?