Чтение онлайн

В Москву, видимо, поступали сведения о том, что в лагерях союзников имеют место подобные же мероприятия. Поэтому неожиданно и несколько поспешно в июне было созвано учредительное собрание, в подготовке которого принимали участие трое старших офицеров: майор Хоман и инженеры в чине майора Гец и Штесляйн.

Однако эксперимент удался. Вечером 18 июля в числе других имен, вошедших в состав комитета лиц, было уже громкое имя Зейдлица и имена четырех других генералов.

«Дезертиры мне не нужны».

На Ленинградском шоссе находится дом отдыха Лунево.

Скромное здание, представляющее собой нечто среднее между отелем и казармой. Генералы и высшие офицеры имели отдельные комнаты, остальные имели комнату на двоих. Здание охранялось русскими солдатами. На первом этаже помещалась русская комендатура, во главе с русским полковником. В состав ее входил офицер по политработе.

Только в конференц-залах имелись репродукторы, но приемников, с помощью которых можно было бы поддерживать контакт с внешним миром, не было нигде.

Три переводчицы были единственными женщинами в этой полусвободной, полуподозрительной, однако благосклонно охраняемой мужской республике, которая была включена как передаточная станция восстания между Москвой и ослабевшим германским фронтом. «Штатские», как их назы вали, то есть Вайнерт, Пливье, Аккерман и другие члены комитета — коммунисты, все еще находились в своем бюро в Москве. Но они приезжали часто, почти ежедневно.

Когда происходят собрания, дом напоминает развороченный муравейник.

Подъезжает «Даккарт», кто-то думает, что приехал с визитом член ЦК. Или входит русский генерал. Зейдлиц узнал, что перебежчики, бывшие члены коммунистического союза молодежи, приняты в комитет.

Он стучит кулаком по столу. Через закрытые двери слышен в коридоре командирский голос: «Я не сяду за один стол с дезертирами».

Он садится, однако.

На второй неделе сентября в Луневе создается организация для приманки широких масс немецких офицеров — «Союз немецких офицеров». На этот раз столовая несколько меньше украшена красным.

Национальный комитет расширяется. Зейдлиц разражается словами: «Господа, шаг, который я сделал сегодня, имеет прецедент в прусской истории — шаг генерала Йорка под Тоурогеном».

До монархиста?

Мотивы, которыми руководствовались эти генералы, следует расценивать по-разному: воспоминания о дипломатии, о союзе между Пруссией и Россией, надежды на сохранение армии и офицерского корпуса после военной катастрофы, неприкрытая ненависть к кровавым делам горе-стратега в Германии, ужас плена и бездеятельность на чужбине и, наконец, целая школа политических оттенков: от настоящих марксистов до монархистов, — все это перемешивалось в этом доме и у этих людей, одно с другим.

С точки зрения «штатских» из Москвы, это был образец политики блока, в котором движущий мотор находился на левом фланге. Что касается генералов, то для них это был, в конце концов, шанс на реставрацию.

Что знали они о России? Что знали они о заключенных в лагерях, занимающихся добычей торфа, немецких солдатах? Что знали они, наконец, о войне?

Из Москвы поступали русские газеты и радиокоммюнике иностранных радиостанций, но именно только из Москвы.

С фронта поступали сообщения офицеров и солдат, обслуживавших там, за линией фронта, свои микрофоны и репродукторы. Вновь поступившие члены Комитета из разгромленных в районе Черкасс и Минска частей часто до этого срока находились в изоляции в оперативных лагерях или на Лубянке и были месяцами оторваны от внешнего мира.

Не будучи марксистски настроенным, этот пленный Генштаб германской оппозиции имел все же положительное представление о своих бывших противниках.

Наряду с разрушительной работой войны, продолжавшейся автоматически за линией фронта и в лагерях военнопленных, существовала также более спокойная атмосфера, и там прислушивались к политическим аргументам.

И в эти лагеря — а не только через линию фронта и на коротких волнах в Германию — проникали обращения по радио, распространившиеся из Лунева. Туда поступала также газета «Свободная Германия», с черно-бело-красной каймой, печатавшаяся на хорошей бумаге и имевшая формат обыкновенной ежедневной газеты, хотя это и делалось лишь для того, чтобы при сбрасывании ее перед линией фронта противника ее было хорошо видно и чтобы она не пострадала от погоды.

Этот дом был, в общем, шикарной газетной редакцией; идеи развивались частично самими пленными, частично же зарождались в московском филиале. Кто не становится «фронтовым уполномоченным», тот не имел шансов на расширение контакта с внешним миром, даже с жизнью в Москве.

Это был мозговой трест, хотя и за закрытыми ставнями. И.ф.П.

Фридрих Паулюс,

генерал-фельдмаршал

бывшей германской армии

Советскому правительству, г.Москва

Напряженность общего политического положения, центральной проблемой которого в настоящее время является вопрос о Германии, побуждает меня обратиться к советскому правительству со следующим заявлением. Прежде чем обосновать этот шаг, я считаю необходимым остановиться на развитии моего мировоззрения за период моего пребывания в плену.

Я, Фридрих Паулюс, родился 23.9.1889 г., был генерал-фельдмаршалом немецкой армии, последнее время с 20.1.42 г. до 31.1.43г., то есть до дня пленения под Сталинградом, командовал 6-й армией.

Первое время моего пребывания в плену я находился в состоянии сильной депрессии в результате того, что я пережил под Сталинградом, и тревоги о том, как отразится эта катастрофа на военном положении Германии. По мере возвращения физических и духовных сил я начал продумывать пройденный путь. Я думал об ошибках, допущенных германским верховным военным командованием и надеялся, что оно, наученное горьким опытом Сталинграда, в дальнейшем будет избегать таких ошибок и сумеет найти путь к скорейшему окончанию войны. Критика моя ограничивалась чисто военными мероприятиями Гитлера и его ближайших военных советников. До политической оценки всех связанных с войной обстоятельств и собственной ответственности каждого из нас я в то время еще не додумался.

В 1943 году стало все больше ухудшаться положение Германии на Восточном фронте. К тому же и союзники высадились в Италии. В этот период были созданы — в июле 1943 года Национальный комитет «Свободная Германия», и затем — в ноябре 1943 года «Союз немецких офицеров», целью которых было, путем свержения Гитлера, положить конец войне и тем самым спасти Германию от катастрофы.

Это намерение военнопленных — находясь в плену, вмешаться путем открытой пропаганды в дело ведения войны своей страной— я отклонил, и вот по каким причинам: