Чтение онлайн

Он убил человека… Голыми руками. И это было совсем не то, что беспечно стрелять из аркебузы куда-то в бездну на звук голоса.

Холодно… Рукава гадко липнут к рукам, горит разодранная шея. И отчаянно хочется доползти до моря и промыть жгучей соленой водой следы когтей этой ядовитой твари, что неподвижно лежит справа от него.

Шаги. Быстрая поступь. Побрякивают битые плиты. Черт, это шаги!..

Пеппо приподнял голову с земли, отчаянно сгребая расползающееся по швам сознание. Здесь никого не может быть. Это просто бред, навеянный головной болью. Сюда никто не ходит. Но кто-то все же шел, стремительно шел прямо к нему, лежащему возле еще не остывшего трупа.

Ну и пусть. Юноша вновь уронил голову наземь. Он защитил Барбьери и отомстил за мать… за Паолину… за Годелота. А дальше – черт с ним.

А шаги меж тем приблизились вплотную, и низкий глуховатый голос проговорил:

– Эй, парень! Не время отдыхать, поднимайся, живо.

Пеппо поморщился, снова приподнимая голову, но тут же сильные руки подхватили его и помогли сесть. Раздался гулкий звук вынимаемой пробки, к губам оружейника прильнуло горлышко фляги. Он машинально сделал несколько глотков и закашлялся: во фляге был крепкий дешевый самогон.

– Досталось тебе… – проворчал голос. – Встать сможешь?

– Да… – хрипло пробормотал Пеппо. Мысли отказывались проясняться. Он оперся о землю правой рукой и тяжело поднялся на ноги. Левая рука плетью висела вдоль тела. Уверенная ладонь тут же охватила его за левую кисть, грубоватые пальцы прошлись вдоль руки:

– Хм… – раздалось рядом, и вдруг резкое энергичное движение вогнало Пеппо в плечо молнию адской боли. Оружейник подавился криком, судорожно вдыхая, а незнакомец отрезал:

– Все, вправили. Везучий ты, парень. Другой бы голову расшиб – и бывайте.

– Вы… все видели? – проговорил Пеппо, машинально сжимая ноющее плечо.

– Что надо, то и видел! – огрызнулся голос. – Ноги волочишь?

– Да… – снова смешался Пеппо. В голове понемногу светлело, и на смену отвлеченным контурам проступало четкое осознание, что он только что совершил убийство у кого-то прямо на глазах. А на плечи вдруг лег тяжелый плащ, крепко пахнущий лодочным дегтем.

– Вот и отлично! – отрубил незнакомец. – Надень капюшон, рожа у тебя не к обеду. И уходи отсюда. Так быстро, как сможешь.

Пеппо охватил ладонями голову.

– Что?.. Но труп, господи. Его надо…

– Не надо! – рявкнул незнакомец. – Проваливай отсюда ко всем чертям, и на твоем месте я б дня три носа на улицу не казал. Ну!

И тут оружейник ощутил, что в голове вдруг все встало на место, словно скоба арбалета гладко вошла в паз. У него нет выхода, кроме как довериться этому неизвестному человеку. И нужно просто послушать его, как бы нелепо это ни звучало.

Запахнув плащ, Пеппо натянул капюшон. Уже отступая назад к лестнице, он хрипло окликнул:

– Мессер! Благодарю вас. Храни вас Господь.

В ответ раздался рык:

– Катись!

В кладовой было совершенно темно. Звуки снаружи с трудом доносились через плотно сколоченную дверь, лишь отдаленный колокольный звон изредка пробивался в глухой мрак.

Росанна сидела на полу меж двух бочек, мышью забившись в это тесное укрытие. Она понятия не имела, сколько часов уже провела здесь, пока не прислушалась к вновь раздавшимся колоколам. Половина второго ночи… Пеппо ушел с этим ужасным монахом, и девушка уже знала: он не вернется. Он выкупил ее, не торгуясь. И ушел. Навсегда.

Первые часы лавочница ждала его возвращения, заливаясь беззвучными слезами и изнемогая от страха. А потом поняла: дальше ждать бесполезно. И слезы встали в горле, как жесткий комок пакли, а тело свело холодное оцепенение.

Ночь закончится. Она все равно однажды закончится, и на улицах снова появятся люди. И тогда можно будет колотить в наружную дверь кладовой и кричать. Соседи услышат. А потом она должна будет ответить на три сотни однообразных идиотских вопросов. Умыться, переодеться и открыть лавку. Улыбаться, считать монеты, уравнивать медные чашечки весов. Слушать чужой вздор. Заинтересованно кивать. А Пеппо больше никогда не придет, и она не узнает, как и где все случилось. Зато может прийти это жуткий монах. Зачем? Просто прийти… взять и прийти.

Эта бессмысленная фраза, словно шестеренка испорченной шарманки, ездила по кругу. А из темноты вереницей выступали образы. Пеппо, сосредоточенно и любовно проводящий кромкой ножа по точильному камню. Пеппо, заговорщицки перегнувшийся через прилавок к ее отцу и рассказывающий ему что-то явно неподходящее для ушей Росанны, поскольку лавочник оглушительно хохочет, утирая слезы. Эти картины были такими живыми и привычными, что девушке казалось: она сейчас проснется и темнота окажется просто темнотой ее крошечной спальни. А наутро Пеппо заглянет в лавку, и она расскажет ему этот дурацкий и страшный сон.

Росанна подтянула колени к груди и охватила их руками.

Вот и пробило два… Как тихо… Хоть бы ненавистная мышь заскреблась за мешками. Ну зачем отец уехал? Всего этого не случилось бы. Господи, как же тихо.

И вдруг в тишине раздался звук. Кто-то отпирал лавку снаружи. Росанна сжалась, по спине пробежала тысяча ледяных пальцев. Оно вернулось. Это чудовище. Оно пришло исполнить свою угрозу.

Лавочница медленно поднялась на деревянные ноги, взяла с бочки тяжелый совок для угля. Сердце бухало в ребра, грозя их пробить. Шаги. Тяжелые, хромающие. Вот они приближаются к двери.

Росанна забилась в угол, крепче сжимая совок. Заскрежетала дверная щеколда. Дверь отворилась, едва заметно обрисовываясь чуть более светлым прямоугольником в кромешной темноте, на пороге возник размытый силуэт плаща. Девушка до боли вжалась в стену, негнущейся рукой поднимая совок, и тут из мрака послышалось:

– Росанна?

Она сдавленно кашлянула, будто едва вытащенная из воды утопленница, делающая первый вдох. С грохотом упал на пол совок. И Росанна бросилась вперед, припадая к Пеппо, стискивая его в объятиях и краем сознания чувствуя, как он тоже обнимает ее так крепко, что кажется – не вздохнуть.

– Вернулся… – пробормотала она. – Ты вернулся.

В кромешной темноте лавки ее пальцы бестолково шарили по его плечам, путаясь в складках незнакомого плаща. А потом что-то со звоном сломалось внутри, и Росанна разрыдалась. Она плакала и плакала, захлебываясь, надрывно всхлипывая, комкая грубую ткань плаща и вжимаясь лбом в твердую ключицу оружейника. Пеппо не пытался утешать. Он безмолвно обнимал рыдающую девушку, с неумелой лаской касаясь щекой ее темени, и ждал, пока слезы иссякнут сами.