Феминистский город. Полевое руководство для горожанок

www.btlbooks.com

У меня есть старая фотография, на которой мы с младшим братом запечатлены в окружении дюжин голубей на Трафальгарской площади в Лондоне. Судя по нашим похожим стрижкам «под горшок» и вельветовым клёшам, я предполагаю, что шел 1980 или 1981 год. На фотографии мы счастливо разбрасываем семечки, которые родители купили в маленьком автомате на площади. Сейчас этих автоматов уже не найти, потому что подкармливание голубей категорически не одобряется, но в то время это было лучшей частью нашей поездки к родственникам отца. Мы находились в центре всего происходящего и испытывали такое сильное радостное возбуждение, что оно было почти физически ощутимо. На наших сияющих лицах я вижу начало своей и брата общей любви к Лондону и городской жизни, которая перейдет с нами во взрослую жизнь.

Мы с Джошем пришли в этот мир с пересадкой в центре Торонто, но родители вырастили нас в пригороде. Несмотря на то что сегодня население Миссиссоги делает город одним из самых крупных и этнически многообразных в Канаде, в 1980-х он был, в сущности, ориентированным на автомобили пригородом, чей пейзаж состоял по большей части из торговых центров. И я, и Джош переехали в Торонто при первой возможности, отвергнув жизнь в пригороде быстрее, чем можно произнести «Экспресс Йонг – Университет – Спадайна-авеню». Однако мой опыт городской жизни разительно отличался от опыта моего брата. Сомневаюсь, что Джошу когда-либо приходилось возвращаться домой, зажимая ключи в кулаке наподобие кастета, или терпеть толчки от тех, кто считал, что он занял слишком много места своей детской коляской. Поскольку у нас совпадают цвет кожи, религия, степень мобильности, социальный статус и значительная часть ДНК, я вынуждена сделать вывод, что наш гендер – это то отличие, которое по-настоящему имеет значение.

В современном мире женщины всегда воспринимались как проблема. С началом промышленной революции европейские города начали стремительно расти, а их улицы наводнила хаотичная смесь иммигрантов и представителей различных социальных классов. Викторианские общественные нормы того времени подразумевали наличие жестких границ между классами и строгий этикет, созданный для защиты белых женщин из высшего класса. Нормы этого этикета были разрушены возрастающим количеством контактов, происходящих в городской среде между женщинами и мужчинами, а также между женщинами и бурлящими потоками городского населения. «Джентльмены и, что еще хуже, дамы были вынуждены постоянно сталкиваться с низшими сословиями и терпеть бесцеремонные толчки без какой-либо возможности защитить себя», – пишет историня культуры Элизабет Уилсон [1] . «Статус „оспариваемой территории“, который приобрел викторианский Лондон, обозначил пространство, где женщины могли „заявить о себе как о части общества“, особенно в контексте споров о безопасности и сексуализированном насилии», – объясняет историня Джудит Валковитц [2] . Однако во время этого хаотичного переходного периода всё сложнее становилось распознать социальный статус прохожих, и дама на улице рисковала подвергнуться самому страшному оскорблению – быть принятой за «уличную девку».

Эта угроза якобы естественному разделению на классы и расшатывание барьеров респектабельности (представлений о том, в какой мере тот или иной член общества достоин уважения) означали, что многим современникам и современницам сама городская жизнь казалась угрозой цивилизации. «Положение женщин, – объясняет Уилсон, – стало отправной точкой рассуждений о городской жизни» [3] . Поэтому постепенное расширение свободы женщин вызывало моральную панику по любому поводу, начиная с секс-работы и заканчивая ездой на велосипедах. Сельская местность вместе со свежеразросшимся пригородом стала олицетворением пристойного места отдыха для среднего и высшего класса и, что наиболее важно, местом, где респектабельность женщин была в безопасности.

В то время как одни женщины нуждались в защите от хаоса большого города, других было необходимо контролировать, перевоспитывать и, возможно, даже исключать из общества. Растущее внимание к городской жизни сделало условия, в которых жил рабочий класс, более видимыми и всё более неприемлемыми с точки зрения среднего класса. Кого в этом винить, как не женщин, которые перебрались в город, чтобы найти работу на фабриках и в качестве домашней прислуги, тем самым переворачивая семью «с ног на голову», согласно Энгельсу? Участие женщин в рынке оплачиваемого труда давало им пусть крохотную, но независимость, а также оставляло меньше времени для выполнения домашних обязанностей в своих собственных домах. Бедных женщин выставляли никудышными хозяйками, чья неспособность содержать дом в чистоте была непосредственной причиной «деморализации» рабочего класса. Деморализация выражалась в пороках и проблемном поведении в частной и общественной жизни. Всё это казалось глубоко неестественным порядком вещей.

Разумеется, самым страшным социальным злом являлась проституция, обладавшая потенциалом разрушать семьи, потрясать основы общества и распространять болезни. До открытия существования микроорганизмов и их роли в распространении заболеваний считалось, что болезни распространяются по воздуху посредством миазмов, разносимых вредоносными парами из канализации. Также появилась концепция моральных миазмов: идея, что можно заразиться порочностью из-за одной только близости с ее носителем. Писатели того времени возмущались повсеместному присутствию «уличных девок», которые открыто предлагали свои услуги, соблазняя порядочных мужчин опуститься в мир порока. Женщины также «постоянно сталкивались с искушениями и, однажды „пав“, по мнению многих перевоспитателей, были обречены на постоянно ускоряющуюся деградацию и раннюю, трагичную смерть» [4] .

Многие современники, включая Чарльза Диккенса, предлагали такое решение: «падшие» женщины могли эмигрировать в колонии, где у них был шанс выйти замуж за одного из многих поселенцев, оставшихся без пары, и таким образом восстановить свое доброе имя. В самих колониях необходимость обеспечивать безопасность белых колонизаторок от угрозы, исходящей от «местных», предоставляла рациональное объяснение ограничения свободы и даже уничтожения живших в урбанизированных зонах представителей коренных народов. Популярные романы того времени изображали поражающие воображение истории похищений, пыток, изнасилований и принуждения к браку между белыми женщинами и мстительными «дикарями-мародерами». Новые укрепленные города обусловили переход от жизни на приграничной территории к цивилизации, а чистота и безопасность белых женщин завершили эту метаморфозу.

С другой стороны, женщины коренных народов воспринимались как угроза этой урбанистической трансформации. Их тела обладали способностью воспроизводить «дикость», которую колонизаторы стремились сдержать. Они также занимали важные позиции, дававшие им культурную, политическую и экономическую власть в своих сообществах. Лишение женщин коренных народов этой власти путем насаждения европейской патриархальной семейной модели и систем управления, одновременное отрицание их человеческих качеств, обвинение их в примитивности и распутстве заложили основу для процессов правового и географического выселения и вытеснения [5] . Таким образом, деградация и стигматизация женщин коренных народов были частью процесса урбанизации. С учетом исключительного уровня жестокости по отношению к женщинам и девочкам коренных народов, существующего сегодня в городах поселенцев-колонизаторов, становится ясно, что у такого отношения и практик есть долгосрочные разрушительные последствия.

Вернемся в сегодняшний день: попытки контролировать тела женщин ради продвижения определенных видов городского развития всё еще с нами. В совсем недавнем прошлом мы стали свидетелями принуждения к стерилизации небелых женщин и женщин коренных народов, которые получали социальную поддержку или казались в том или ином плане зависимыми от государства. Расистский стереотип о темнокожей «королеве пособий» распространялся как часть нарратива проблемных городов в 1970-х и 1980-х. Это явление было связано с паникой из-за числа подростковых беременностей и сопутствующим им убеждением, что несовершеннолетние матери пополнят ряды вышеупомянутых королев пособий и произведут на свет детей, склонных к нарушению закона. Современные движения за искоренение секс-работы получили новое гордое звание кампаний по борьбе с торговлей людьми, а сама торговля людьми представляется как новая форма сексуализированной урбанистической угрозы. К сожалению, тем секс-работницам и работникам, которые не являются жертвами торговли людьми, зачастую отказывают в уважении или субъектности в рамках этой новой повестки [6] . Кампании против ожирения ориентированы на женщин как на индивидуумов, а также как на матерей, их собственные тела и тела их детей рассматриваются как симптомы современных городских проблем наряду с зависимостью от автомобилей и фастфудом.

Иными словами, тела женщин всё еще воспринимаются как источники или симптомы городских проблем. С одной стороны, желание молодых белых женщин завести детей порой преподносится как повод к джентрификации, а с другой, сторонники джентрификации винят небелых матерей-одиночек и мигранток в распространении городского криминала и торможении ревитализации городской среды. Похоже, всегда найдется способ связать женщин с городской социальной проблематикой.

Я готова признать, что некоторые из самых раздутых викторианских страхов об угрозах чистоте и непорочности поутихли, однако женщины всё еще взаимодействуют с городом через серию барьеров – физических, социальных, экономических и символических, – которые формируют их повседневную жизнь глубоко гендерно-специфичным (и не только) образом. Многие из этих барьеров остаются невидимыми для мужчин, потому что в силу собственного опыта они редко с ними сталкиваются. Это означает, что основные решения принимаются по большей части мужчинами, которые распоряжаются всем: от городской экономической политики до проектирования жилищного строительства, от распределения детей по школам до схемы расположения сидений в общественном транспорте, от поддержания правопорядка до уборки снега, не имея ни малейшего понятия, а также желания понимать, как эти решения влияют на жизнь женщин. Город был создан, чтобы поддержать и упростить традиционные гендерные роли мужчин, где их опыт принимается за «норму» и где мало внимания уделяется тому, как город возводит баррикады для женщин и игнорирует их повседневный опыт городской жизни. Вот, что я имею в виду под «городом мужчин».

В разгар работы над этой книгой я с нехарактерным для себя предвкушением ждала новенький блестящий номер журнала для выпускников Университета Торонто, потому что в этот раз на обложке была заявлена статья «Города, которые нам нужны» [7] . Нынешний президент Университета – урбанист, поэтому мои ожидания были высоки. Внутри оказались четыре истории о городских «потребностях»: ценовая приемлемость, доступная среда, устойчивое развитие и развлечения. Отличные темы. Однако каждая статья была написана белым мужчиной среднего возраста. Большинство экспертов, на которых ссылались авторы, были мужчинами, включая вездесущего Ричарда Флориду, чье чрезмерное влияние на политику городского развития по всему миру посредством его парадигмы креативного класса (по признанию самого автора, обладающей серьезными недостатками) могло стать причиной многих текущих проблем с ценовой доступностью, терзающих такие города, как Ванкувер, Торонто и Сан-Франциско. Я хотела бы сказать, что испытала удивление или разочарование, но самым подходящим словом, пожалуй, будет смирение. Как остроумно указывает феминистская исследовательница Сара Ахмед: «Цитатность – это еще одна форма академической реляционности. Белый мужчина воспроизводится как citational relational (цитатно реляционный). Белые мужчины цитируют других белых мужчин: они всегда так поступали… Белые мужчины как проторенная дорожка; чем больше мы так делаем, тем дальше уходим в ту сторону» [8] . Урбанистика как предмет изучения и городское планирование уже очень давно «идет в ту сторону».