Чтение онлайн

Совершенно уникально поведение на следствии Д. И. Завалишина, которого из-за пристрастия к авантюризму и болезненного самолюбия многие товарищи категорически отказывались считать своим единомышленником. На первом допросе ему удалось оправдаться, и он был отпущен на свободу. В марте 1826 г., когда его вновь арестовали, Завалишин ошеломил следователей заявлением о том, что он – тайный правительственный агент и вступил в Северное общество с целью установить фамилии его членов и выдать их властям. Ему не поверили, но он продолжал мистифицировать следователей и только в мае 1826 г. «раскаялся» и даже попросился в монастырь Иоанна Предтечи на Иртыше, почему-то полагая это для себя «высшей мерой наказания».

Были и менее эксцентричные, но более неприятные для следователей примеры поведения декабристов. Скажем, на вопрос: «Откуда заимствовали вы свободный образ мыслей?» – М.С.Лунин «порадовал» членов Комитета таким ответом: «Свободный образ мыслей образовался во мне с тех пор, как я начал мыслить; к укоренению же оного способствовал естественный рассудок». [61] Когда у него попытались выяснить фамилии основателей «Союза благоденствия», он коротко ответил, что это против его правил, и добавил, что, спрашивая о подобных вещах, следствие оскорбляет монарха, поскольку тот, как гарант дворянской чести, не может требовать от офицеров ответов на столь провокационные вопросы. Совершенно потряс Лунин оппонентов, когда заявил, что тайное общество действовало «в духе намерений покойного императора» (намекая на обещание Александра I даровать России конституцию). И ведь возразить-то на это было нечего.

Допрашивая предварительно Н. А. Бестужева, Николай I пообещал ему прощение, если декабрист будет откровенен со следствием. «Ведь это в моей власти», – добавил император. В ответ Бестужев объяснил ему, что декабристы и боролись-то за верховенство закона, а не царской воли, поэтому воспользоваться предложением императора было бы против его убеждений. Еще больше был поражен следователь П. В. Голенищев-Кутузов (в прошлом один из убийц Павла I), когда он попробовал усовестить Н. А. Бестужева. «Скажите, капитан, – заявил следователь, – как могли вы решиться на такое гнусное покушение?» Искренне недоумевающий арестант ответил: «Я удивлен, что это вы мне говорите». [62] Бедному Голенищеву-Кутузову вообще доставалось от декабристов. Ранее Пестель в ответ на обвинение в цареубийстве заявил: «Я еще не убил ни одного царя, а между моими судьями есть цареубийцы». [63] Может быть, Николай I, отличавшийся злопамятностью, предвидел подобные эскапады со стороны декабристов и столь изощренным способом мстил одному из убийц своего отца?

В общем, с противниками такого рода следствию справиться не удалось. Если воспользоваться блестящей формулой M. E. Салтыкова-Щедрина, то получится: «Я ему – резон, а он мне – фьюить!» И все же, все же… Силы были явно не равны, власть пользовалась всеми возможными приемами, чтобы выжать, выдавить из мятежников нужные сведения. «Комитет, – вспоминал Н. А. Бестужев, – употреблял все непозволительные средства: вначале обещали прощение; впоследствии, когда все было открыто и когда не для чего было щадить подсудимых, присовокупились угрозы, даже стращали пыткою. Комитет налагал дань на родственные связи, на дружбу; все хитрости и подлоги были употреблены». [64] И он же (символично, что именно несгибаемый Бестужев) совершенно о другом, а может быть, и в продолжение сказанного писал: «Попеременно все жалки, все… повергались в какое-то бессилие и утомление, которое было хуже смерти». [65]

1 июня 1826 г. Николай I подписал манифест об учреждении Верховного уголовного суда над декабристами. В его состав вошли 72 человека: 18 членов Государственного совета (в том числе Сперанский и Мордвинов, напомним, планировавшиеся декабристами в члены Временного правления), 36 членов Сената, 3 представителя Синода (среди них двое тех, кто был вынужден бежать с Сенатской площади, не сумев уговорить мятежников сложить оружие) и 15 высших военных и гражданских чинов. Порядок заседаний суда был заимствован не то чтобы из седой старины, но и не из практики тогдашнего судопроизводства. Образцом для судей послужили политические процессы над В. Мировичем (1764) и Е. Пугачевым (1775). Поэтому в Верховном суде не были соблюдены даже нормы дореформенного судопроизводства: не проводились заседания с допросами подсудимых и вызовом свидетелей; все улики основывались на показаниях обвиняемых; подсудимые не получили последнего слова. Император лишь формально предоставил решение участи декабристов Верхов – ному уголовному суду, фактически он все определял сам.

Судьи увидели подсудимых только в момент объявления приговора 12 июля 1826 г. Сами же декабристы искренне удивлялись, не поняв, что их уже судили и осудили (все предварительное действо заняло у судей сорок дней). Дабы дать монарху возможность проявить милосердие и в то же время сурово покарать мятежников, суд приговорил 39 из них к смертной казни, 19 – к пожизненной каторге, 40 – к различным срокам каторжных работ (от 4 до 20 лет) с последующим пожизненным поселением в Сибири, 18 – к пожизненной ссылке на поселение, 9 – к разжалованию в солдаты. Показательно, что лишь один из членов Верховного суда протестовал против смертной казни: Мордвинов ссылался на указы Елизаветы Петровны и Павла I, отменявшие ее в России. Усилия суда не пропали даром – Николай I смягчил приговор, оставив смертную казнь «только» для пятерых мятежников. Даже в этом случае он неуклюже попытался переложить ответственность на других. «Я, – писал монарх матери, – отстраняю от себя всякий смертный приговор и участь этих пяти наиболее презренных предоставляю решению суда». [66]

Объявление приговора декабристам происходило 12 июля в полдень в комендантском доме Петропавловской крепости. Осужденные выслушали судей спокойно, с достоинством, чего нельзя сказать об исполнителях обряда их разжалования, состоявшегося на следующее утро. Во время этой церемонии декабристов ставили на колени и профос (лицо, выполнявшее полицейские функции в армии) ломал над ними подпиленные шпаги. Этот обряд, столь сладостный для Николая I, осужденные умудрились испортить, весело переговариваясь, шутя и даже пытаясь хором исполнить какую-то песню. Огорченный император в сердцах пожаловался матери, проявив явную необъективность. «Презренные, – писал он, – и вели себя как презренные» [67] (не прочувствовали, стало быть, торжественности момента).

После завершения обряда разжалования на кронверке Петропавловской крепости началось другое, гораздо более мрачное действо – казнь пятерых приговоренных к смерти декабристов. По сценарию, разработанному и утвержденному Николаем I, Рылеева, Каховского, Пестеля, С. Муравьева-Апостола и Бестужева– Рюмина, одетых в белые саваны и закованных в кандалы, заживо отпели в крепостной церкви. Под бой барабанов из-под их ног выбили скамейки, но трое (до сих пор нет полной ясности, кто именно) сорвались с мокрых и некачественных веревочных петель. И. Д. Якушкин передавал услышанное от кого-то, что при этом Муравьев-Апостол усмехнулся: «Бедная Россия! И повесить-то порядочно у нас не умеют!» Каховский же выругался по-русски. [68] Сорвавшихся повесили вторично. Во время процедуры казни через каждые полчаса в Царское Село, куда бежал «непричастный» к приговору Николай I, отправлялся фельдъегерь с известием о том, что все проходит спокойно.

По поводу захоронения тел декабристов в мемуарной литературе царит полная разноголосица. Утвердилась версия о том, что их похоронили на острове Голодае, хотя поговаривали, что казненных закопали во рву Петропавловской крепости. Н. А. Рамазанов писал о существовании другого слуха, что «тела были вывезены на взморье и там брошены с привязанными к ним камнями в глубину вод». [69] Как бы то ни было, памятник пяти казненным декабристам с 1926 г. стоит на острове Голодай.

На этом, собственно, заканчивается сюжетная канва романа Д. И. Мережковского, а значит, и наиболее простая часть нашего повествования. Действительно, рассказать о событиях ноября 1825 г. – июля 1826 г. не то чтобы чрезвычайно просто, но, скорее, не слишком ново для людей, профессионально занимающихся историей общественного движения в России XIX в. А вот проникнуть в смысл идейных и нравственно-психологических исканий Дмитрия Сергеевича – задача очень не простая. Позиции автора романа столь неясны, вернее, многозначны, порой так нарочито прямолинейны, а иногда, напротив, противоречивы, что потребуется достаточно долгий и серьезный разговор для того, чтобы не столько распутать этот клубок, сколько попытаться высказать более или менее объективное мнение о нем, извлечь какие-то уроки, интересующие, хочется верить, современного читателя. Впрочем, обо всем по порядку.

Трилогия, составной частью которой является роман «14 декабря», носит пугающе пессимистическое название «Царство Зверя», т. е. Антихриста. Пессимистично же оно потому, что, по мысли писателя, невольными, вернее, слепыми орудиями Зверя являлись в то время и верховная власть России, и декабристы. Иными словами, выходит, что две эти силы, яростно боровшиеся за политическое первенство, были то ли сторонами одной медали, то ли зеркальным отражением друг друга. Антипатия Мережковского к Зимнему дворцу понятна, она не раз была им продемонстрирована в предыдущих произведениях. Декабристы же – сюжет для писателя относительно новый, а потому требует от нас не только особого внимания, но и понимания. Кроме того, читателя, конечно, интересует, что именно, решительно не принимая действий и планов власти и общества первой четверти XIX в., предлагал сам Дмитрий Сергеевич. Начнем с попыток понять, насколько радикалы 1825 г. являлись неким исключением из правил, царивших в империи, или, наоборот, оказались обычными представителями тогдашнего российского общества. Иными словами, посмотрим, как члены различных слоев и сословий отнеслись к восстанию 14 декабря и последующей эпопее дворянских революционеров.