Феномен российских маньяков. Первое масштабное исследование маньяков и серийных убийц времен царизма, СССР и РФ
Шрифт:
Несмотря на это (и то, что само понятие «серийный убийца» было введено в лексикон лишь во второй половине XX века [20] ), прототипы нынешних серийных маньяков существовали и раньше. Одним из первых известных серийников в России, судя по упоминаниям в исторических публикациях и других документах, стала московская помещица Дарья Салтыкова (1730–1801). Из любви к насилию она погубила десятки своих крепостных, находящихся в ее власти. Жертвы были преимущественно женского пола, в том числе девочки 11 и 12 лет. В один ряд с Салтычихой (так в народе прозвали Салтыкову и невольно атрибутировали само явление) можно поставить эксцентричного аристократа Николая Струйского (1749–1896) [21] , княгиню Анну Шелешпанскую (1761–1814), а также помещиц Ольгу Брискорн (1773–1836) [22] и Гонорату Стоцкую (первая половина XIX в) – они вошли в историю как эксплуататоры-истязатели, а некоторые как многоэпизодные убийцы.
20
Об этом, в частности, пишут В. А. Образцов и С. Н. Богомолова в пособии «Криминалистическая психология» / Юнити-Дана, Закон и право, 2002.
21
Аристократу-графоману Н. Е. Струйскому пресса приписывает до 200 замученных крепостных, однако криминальная часть биографии этого помещика времен Екатерины II остается покрытой тайной, поскольку, в отличие от Дарьи Салтыковой, Анны Шелепшанской и Гонораты Стоцкой, он не попал под следствие и закончил свои дни не в застенках, а в роскоши. Тем не менее нельзя не привести упоминания о Струйском из дореволюционного Русского биографического словаря: «Вообще С. представлял тип помещика-самодура, тип, выросший и роскошно развившийся на почве крепостного труда: <…> с крепостными обращался жестоко, производил над ними различные эксперименты, <…> в своем воображении он создавал какое-либо преступление, намечал некоторых из своих крестьян в качестве обвиняемых, учинял им допросы, вызывал свидетелей, сам произносил обвинительную и защитительную речи и наконец выносил приговор, присуждая «виновных» иногда к очень суровым наказаниям; если же крестьяне не хотели понимать барской затеи и упорно отказывались сознаться в приписываемых им преступлениях, они подвергались иногда даже пыткам» (Цит. по. Русский биографический словарь в 25-ти томах. Т. 19 / СПб: тип. товарищества «Общественная польза», 1909). Судя по всему, по стопам отца пошел один из сыновей Николая Струйского – Александр, которого крепостные прозвали «страшным барином». В голодный 1834-й он отказывался помогать своим крестьянам хлебом и не отпускал их на отхожие промыслы или собирать милостыню. Когда один из отчаявшихся людей попробовал нарушить запрет, помещик вернул его силой, в отместку тот через какое-то время зарубил Струйского топором.
22
Помещица Ольга Брискорн не вошла в картотеку маньяков, потому что хоть люди и погибли по ее вине (точнее, вследствие вседозволенности и произвола аристократии в годы самодержавия), но не непосредственно от ее рук. Переводя эту историю на язык современного УК РФ, действия Брискорн можно было бы квалифицировать не по ч. 2 ст. 105 (умышленное убийство двух или более лиц), а по ч. 3 ст. 238 (выполнение работ или оказание услуг, не отвечающих требованиям безопасности, повлекшее смерть двух или более лиц). С одной стороны, для своего времени Брискорн была довольно прогрессивной дамой, запустившей уникальное для России начала XIX столетия производство – суконную мануфактуру в селе Прилепы под Курском. Но именно став фабриканткой, она показала свою кровожадную натуру. Вот как со ссылкой на исторические документы об этом писала курская пресса: «Условия были ужасные. Рабочий день длился 14–15 часов. Крестьяне спали на соломе на полу в этом же помещении. Кормили их плохо – хлеб со жмыхом, постные щи, по ложке каши и семь–восемь фунтов червивого мяса на всех (восемь граммов на человека). После еды крепостных обыскивали, чтобы те не уносили хлеб. При этом курская «Салтычиха» избивала работников: и детей, и взрослых. <…> 25 января 1822 года они написали жалобу императору Александру I. В Центральном госархиве России хранится «Дело комиссии Брискорн». Секретное расследование, длившееся три года, повествует о бесчеловечном отношении госпожи Брискорн к прилеповцам. <…> С октября 1820-го по май 1821-го от голода, болезней и травм умер 121 рабочий, из них 44 – моложе 15 лет. 74 человека были погребены священником, остальных зарыли в ямы без гробов» (цит. по «Курская «Салтычиха» морила крестьян и сдавала комнату Пушкину» / «Друг для друга» № 6 (1113), 9 февраля 2016 г.). После разбирательства Брискорн отстранили от владения предприятием и передали его под государственную опеку. Сама же «курская Салтычиха» вскоре отправилась в Петербург, где скончалась в марте 1836 года.
Можно предположить, что их поведение определяло крепостное право в России, наделявшее аристократию полноценным аппаратом контроля над крестьянами. Говоря об этом явлении, нельзя не вспомнить слова британского историка Джона Дальберга-Актона: «Власть развращает, абсолютная власть развращает абсолютно». Крепостные хоть и не являлись рабами в чистом виде (формально они находились не в собственности помещика, а лишь были закреплены за его землями, отдавая ему часть своего дохода), их систематически подвергали физическому насилию, наказывая кнутом и рублем за бегство или ослушание. Например, Соборное уложение 1649 года закрепило бессрочный сыск беглых крестьян, этим же документом была закреплена их потомственная «вечная крепость». А в 1675 году крепостных разрешили продавать без земли, в середине XVIII века помещики получили возможность ссылать своих крепостных в Сибирь и на каторжные работы.
В 1767 году положение крепостных усугубил указ императрицы Екатерины II, по которому им было строго запрещено подавать монарху жалобы на своих помещиков. Тем же «сочинителям» и «челобитникам», кто вздумывал отважиться на это и «в должном у помещиков своих послушании» не остаться, полагалось наказание кнутом и ссылкой «в вечную работу в Нерчинск, с зачетом их помещикам в рекруты».
«Именно в царствование Екатерины II крепостничество достигло высшей точки своего развития: помещики получили право ссылать своих крестьян на каторгу (1765), крепостным запрещалось подавать жалобы на помещиков в «собственные руки», т. е. непосредственно императрице (1767), и др. И хотя правительство устраивало показательные процессы над помещиками (напр., «дело Салтычихи»), власть дворян над крепостными была безгранична», – констатирует руководитель школы исторических наук Высшей школы экономики доктор исторических наук Александр Каменский [23] .
23
Цит. по Большая российская энциклопедия. Т. 9. Динамика атмосферы – Железнодорожный узел / М.:, 2007.
Крепостное право вызывало оторопь у прогрессивной публики своего времени. Александр Радищев в произведении «Путешествие из Петербурга в Москву» отмечал, что «земледельцы и доднесь между нами рабы; мы в них не познаем сограждан нам равных, забыли в них человека».
…видна алчность дворянства, грабеж, мучительство наше и беззащитное нищеты состояние. – Звери алчные, пиявицы ненасытные, что крестьянину мы оставляем? То, чего отнять не можем, – воздух. Да, один воздух. Отъемлем нередко у него не токмо дар земли, хлеб и воду, но и самый свет. Закон запрещает отъяти у него жизнь. Но разве мгновенно. Сколько способов отъяти ее у него постепенно! С одной стороны – почти всесилие; с другой – немощь беззащитная. Ибо помещик в отношении крестьянина есть законодатель, судия, исполнитель своего решения и, по желанию своему, истец, против которого ответчик ничего сказать не смеет. Се жребий заклепанного во узы, се жребий заключенного в смрадной темнице, се жребий вола во ярме…
– писал Радищев.
Помимо помещичьих эпизодов в историю как один из первых серийных убийц попал служащий Царскосельского лицея Константин Сазонов, волею судеб оказавшийся «дядькой» (слугой) будущего поэта Александра Пушкина, когда он учился там [24] .
В 1814–1816 годах Сазонов убивал одиноких прохожих и забирал себе ценные вещи, то есть, как выразились бы современные криминалисты, совершал преступления с целью хищения чужого имущества, поэтому к собственно маньякам, то есть преступникам, идущим на убийства ради убийства, его можно отнести весьма условно.
24
Сам Пушкин после поимки Сазонова посвятил ему эпиграмму: «Заутра с свечкой грошевою / Явлюсь пред образом святым: / Мой друг! Остался я живым, / Но был уж смерти под косою: / Сазонов был моим слугою, / А Пешель – лекарем моим». Последняя строка посвящена лицейскому врачу Францу Пешелю, к которому воспитанники Царского Села относились только положительно, а Пушкин упомянул его скорее для контраста с «дядькой».
Как отмечает психолог Владимир Плотников, появление в XVIII–XIX веках таких персонажей, как Салтычиха, и других представителей аристократии, которые систематически истязали и убивали своих крепостных, объяснялось «концентрированным выражением существующего социального строя или производственной деформацией». По его словам, и феодализм, и крепостное право порождали в людях стремление к насилию:
«КАК ТОЛЬКО У ЛЮДЕЙ ОКАЗЫВАЛАСЬ ВЛАСТЬ, ДАЛЕКО НЕ ВСЕ, НО НЕКОТОРЫЕ ВЕЛИ СЕБЯ ЧУДОВИЩНО».
Однако, по его мнению, для объяснения подобных явлений в их целостности с разными нюансами (вроде того же упомянутого пушкинского «дядьки»-душегуба, который никаким крепостником не был), то одной отсылки к феодализму недостаточно.
Тут, наверное, стоит вспомнить не только крепостное право и совсем недавнюю историю европейских государств и сообществ, но и практику рабовладения, к которой по своей исторической физиономии во многом ближе русское крепостничество, кристаллизовавшееся при Екатерине II. Когда были задействованы громадные производительные силы в производственном процессе, когда велись колоссальные войны, когда Российская империя стала приобретать финальные и окончательные черты, крепостное право было очень брутальным. Что-то похожее происходило в Пруссии. Это были два ультрареакционных государства Европы,
– поясняет исследователь.
В этой связи можно рассмотреть довольно широкий спектр исторических примеров, начиная с древних времен с многочисленными сценами захвата пленников, из которых делали рабов. Однако если обратиться к истории античной Греции или Римской империи, то авторы того времени, например, Платон или Геродот, считали рабство совершенно естественным явлением. Они не занимали по отношению к сложившемуся тогда строю какую-то революционную позицию, но убийство раба для них было табу.
Как указывает Плотников, в Римской империи в какой-то момент запретили убивать рабов, и, таким образом, раб переставал быть просто вещью, хотя его можно было перепродать, но рабовладелец не распоряжался его жизнью полностью.
Это было началом становления того, что сегодня называют правами человека. Так что из самой практики господства одних людей над другими какого-то сверхжестокого обращения одних с другими не следует – здесь нет прямой причинно-следственной связи. Салтычиха, видимо, была, как сегодня бы сказали, «поехавшей». У нее были какие-то психологические проблемы. То же самое можно сказать о маркизе де Саде и других персонажах, которые регулярно появлялись. Наверное, их можно как-то запараллелить со всевозможными нацистскими преступниками Третьего рейха и деятелями ультраправых режимов XX века с их бесконечными практиками концлагерей. В том числе, наверное, стоит вспомнить оккупацию Китая японскими милитаристскими силами в 1930–1940-е годы и так далее. Отдельные персонажи проявляли особое рвение в деле истребления и мучения оккупированных и угнетенных ими людей. Тут, наверное, надо ссылаться уже на индивидуальную психологию, которая, в свою очередь, является продуктом масштабных социальных явлений. Это уже диалектика индивидуального и общественного – в какой степени индивидуальное вытекает из общественного и наоборот – индивидуальное конституирует общественное,
– отмечает Плотников.
Если говорить об исторической генеалогии практики серийных убийств, то нельзя не вспомнить об «Обществе леопарда» – специфической религии, существующей сегодня в Центральной Африке. Адепты этого культа – мужчины, которые создают тайные общества убийц, и это считается допустимой религиозной мистикой, частью идеологического status quo. Как объясняет Плотников, вся информация о тайном ордене строго засекречена, а входят в него мужчины среднего возраста. Они надевают ритуальные одежды, состоящие из элементов шкур крупных кошек, и нападают на женщин и детей, убивая их жестоким образом.
«Общество леопарда» – довольно массовое явление. Когда в XVIII–XIX веках с ним столкнулись европейские колонизаторы, они начали бороться с этим сообществом, поскольку оно забирало жизни людей совершенно неожиданным образом. Затем культ ушел в подполье, но существует до сих пор. Не исключено, что всему виной идеология, и местные жители, особенно представители архаичных сообществ, относятся к этому как к чему-то нормативному, а в такой обстановке довольно сложно вести какую-то работу в плане расследования преступлений.