Чтение онлайн

Но и с ИМКОЙ тоже все было не просто….

Мысль о своём издательстве родилась у меня и от переезда на новый континент, и от напора замыслов: «Имка» по-прежнему ощущалась мной как разлохмаченное, плохоуправляемое издательство, в нём проявлялись книги самых неожиданных уровней и направлений, – не знаешь, какого курбета ждать ещё завтра. Безнадёжность устойчивой работы с издательством неряшливого стиля становилась уже такова, что о своём русском собрании сочинений я вступал, через того же Н. Струве, в переговоры с французским издательством «Сёй». Затем стало казаться, что Струве всё же возьмётся руководить «Имкой» фактически и открыто, и я обещал ему содействие.

(А. Солженицын. Угодило зёрнышко промеж двух жерновов)

Проблема тут заключалась в том, что Никита Алексеевич ни формально, ни фактически руководителем ИМКИ не был. Директором издательства был совсем другой человек….

Управлял ИМКОЙ и «Les EЂditeurs ReЂunis» Иван Васильевич Морозов, ставший директором издательства ещё в 62-м году, когда оно переехало с Монпарнаса в Латинский квартал – на улицу Горы Святой Женевьевы. Правда, когда я появился в Париже, директорство это было уже в значительной мере формальным, распространяясь скорее на магазин, чем на деятельность ИМКИ, которую реально возглавлял Никита, сосредоточивший в своих руках все связи с авторами, особенно в метрополии. Здесь Иван Васильевич просто не тянул, не понимая ни специфики, ни даже сути новых отношений, стремительно расширявшихся и полностью проходивших помимо него.

Уроженец Печорского края на Псковщине, до войны входившего в состав Эстонии, Ваня Морозов приехал в Париж в 38-м году поступать в Свято-Сергиевский богословский институт и застрял на подворье из-за начавшейся войны. После освобождения Франции и возобновления деятельности РСХД он стал его секретарем и первым редактором послевоенного «Вестника», а впоследствии, когда Международная YMCA решила передать Движению свое издательство, – возглавил книжное дело. В его представлении оно полностью идентифицировалось с той движенческой семьей, в которую он вошел с юности, к которой привык и которой отдал большую часть жизни, а книгоиздание ограничивалось публикацией пятитомного Закона Божия, служебников, требников, трудов подворской профессуры и отчасти философов начала века. Появление рукописей совершенно иного направления (а в число авторов входили не только Солженицын, но впоследствии и Войнович, и Веничка Ерофеев, и Кормер…), изменение масштабов, а главное – самого характера издательской деятельности оставалось ему абсолютно недоступным, пугало и раздражало, никак не укладываясь в привычные, десятилетиями не менявшиесяпредставления. К тому же, новые издательские программы несли в себе ощутимый материальный риск, а это – при резком сокращении финансовой помощи со стороны Международной YMCA – представлялось Ивану Васильевичу уже совершенно недопустимым… Патриархальные нравы, царившие в издательстве, не смогло серьезно изменить даже появление солженицынских книг.

Конечно, это было необычно – и по содержанию, и по общественному резонансу, конечно, пушечный успех «ГУЛАГа» внушал надежды на неопределенное, хотя и довольно приятное будущее, в котором новой России, а вместе с нею и ИМКЕ, принадлежала бы совсем иная роль… Но в сущности эта новая Россия была далеко и во времени и в пространстве, а парижская повседневность – здесь, под боком: и надо было ежемесячно выплачивать персоналу хоть и нищенскую, а все же зарплату, снимать складские помещения, выписывать бесконечные чеки типографам, налоговому ведомству, бумажным фирмам… Да и Солженицын оказался вовсе не такой уж высокоудойной коровой. Ну, первый том «ГУЛАГа» действительно стал бестселлером: за ним – едва ли не впервые в послевоенной эмигрантской истории – стояли очереди в магазин. Но второй уже пошел похуже, а на третьем и вообще пришлось думать о сокращении тиража. Не говоря уже о «Теленке», тридцать тысяч экземпляров которого почти полностью гнили на складе.

(Владимир Аллой. Записки аутсайдера. Минувшее. Исторический альманах. 22. Стр. 145–146. СПб. 1997. Стр. 145–146)

Такое положение вещей Александра Исаевича устроить, конечно, не могло. И в свойственной ему крутой манере он предъявил ИМКЕ ультиматум: уволить Морозова. В противном случае он все свои отношения с ИМКОЙ тотчас же разрывает.

С первой попытки это у него не вышло:…

…После высылки Солженицына из Союза в 74-м году и первого появления его в издательстве Александр Исаевич потребовал немедленного удаления Морозова с поста директора, поставив это условием дальнейшего сотрудничества с ИМКОЙ. Тогда Совет РСХД отверг ультиматум, в результате чего Солженицын на короткое время перешел в «Посев», который немедленно объявил собрание сочинений писателя и сильно на том погорел, ибо непредсказуемый автор вскорости вернулся в ИМКУ, уполовинив свои требования: отныне он не настаивал на немедленном снятии директора, но оговаривал, что ведет дела лишь с Никитой, и никто другой не может в них вмешиваться. Компромисс был принят…

(Там же. Стр. 147)

Такое половинчатое решение устроило Александра Исаевича ненадолго. И в конце концов он все-таки добился своего.

Рассказывая (во второй книге своих воспоминаний) о том, как это произошло, он дает понять, что инициатива в этом случае исходила не от него. Он будто бы только поддержал общее, единодушное мнение:…

В конце 1977 отставку Морозова предложил его близкий друг Б. Ю. Физ, член РСХД, поддержал и о. Александр Шмеман. В конце длительных дебатов в Движении Аля была в Париже весной 1978 и подтвердила от моего имени, что я тоже поддерживаю отставку. Морозов согласился уйти на условиях, что тощее издательство ещё более шести лет будет платить ему полное жалование до пенсии и с сохранением чина «литературного советника».

Однако и тут заменил Морозова не Струве, который всё не решался на администрирование («меня тяготит собственная раздробленность», перед ним немало начатых и недойденных путей творчества), а пост этот, как и добивался, занял третьеэмигрант Аллой.

(А. Солженицын. Угодило зёрнышко меж двух жерновов)

Сменивший Морозова на посту директора ИМКИ «третьеэмигрант Аллой» эту версию как будто бы подтверждает:…

Однажды, кажется, в конце 77-го, во всяком случае была зима, холод и дождь с промозглым ветром, – после литургии к нам с Никитой подошел Борис Юльевич Физ… Борис Юльевич возглавлял комитет акционеров ИМКИ, входил в попечительский совет Сергиевского подворья и ещё в массу каких-то советов и комитетов…

На этот раз Физ был до чрезвычайности взволнован и попросил нас выйти: нужно побеседовать.

Мы отправились в ближайшее кафе, где Борис Юльевич сообщил, что говорил с финансовым экспертом ИМКИ, что тот вне себя и отныне отказывается работать с Морозовым, а потому Ваню надо срочно убирать.

– Кто-то из вас должен взять на себя обязанности директора, – закончил Физ, обращаясь главным образом к Никите.

Воцарилось довольно долгое молчание. Потом Никита сказал, что, будучи государственным служащим (профессором с кафедрой в Нантере, то есть чиновником министерства просвещения), не может стать директором.

– Значит, придется вам, Володя, – Физ повернулся ко мне. Я взглянул на Никиту, ожидая помощи или хотя бы совета. Никита молчал.

– Как вы себе это представляете, Борис Юльевич? – спросил я.

– Очень просто. Внешне все пока останется как было, только к вам перейдут все подписи и вы будете вести реальную работу. С Ваней я поговорю сам и этот вопрос улажу. Апотом мы все решим на Совете…

Я снова взглянул на Никиту.

Он по-прежнему молчал, явно устраняясь и оставляя выбор за мной.

Я помедлил – и ответил «да».

Зачем?!!

Множество раз впоследствии я спрашивал себя об этом… Тщеславие? – надеюсь, что нет, во всяком случае, я всегда совершенно искренне отрицал в себе этот порок. Честолюбие? – возможно, поскольку никогда не считал это свойство дурным, полагая его едва ли не главным двигателем человеческого прогресса: сделать лучше других, добиться большего результата… Гордыня? – может быть…

Однако все эти вопросы приходили в голову потом, когда я пытался отрефлектировать события.

Тогда же единственным (во всяком случае, единственно осознанным) мотивом ответа – была неожиданно представившаяся возможность реформировать издательство, сделать из него настоящее дело, о каком мы мечтали с Никитой, какое нам обоим в те годы представлялось (или мне казалось, что представлялось нам обоим)…

В общем, так или иначе, я ответил «да»…

Знать бы тогда, во что выльются последующие события…

(Владимир Аллой. Записки аутсайдера. Минувшее. Исторический альманах. 22. СПб. 1997. Стр. 159–160)