Чтение онлайн

В порту нас встретил представитель местной администрации. Это был молодой чиновник колониального управления, несколько растерявшийся от множества проблем, возникших перед ним из-за стихийного бедствия. Но с той минуты, как губернатор Буссар ступил на сушу, он вновь стал "патроном". Отданные им распоряжения обличали в нем прекрасного организатора. Чтобы бросить войска на спасательные работы, ему нужно было

(89)

содействие подполковника Анжелини, и я был поражен поведением обоих мужчин. Глядя, как они энергично делают общее дело, никто не заподозрил бы, что один из них оскорблен, а другого терзают угрызения совести. Мадам Буссар отвели в дом местного администратора, где молодая хозяйка напоила ее чаем и дала свой плащ, после чего Жизель немедля выразила желание принять участие в помощи пострадавшим и занялась ранеными и детьми.

– - А открытие памятника, господин губернатор?
– - напомнил чиновник.

– - Мы займемся мертвыми, когда обеспечим безопасность живых,-- сказал губернатор.

О моей лекции, разумеется, не могло быть и речи. Я чувствовал, что участники этой маленькой драмы рады поскорее сплавить меня отсюда. Решено было, что в следующий пункт я отправлюсь поездом. Я зашел проститься к мадам Буссар.

– - Какое ужасное воспоминание вы сохраните о нас!
– -сказала она.

Но я не понял, что она имеет в виду: наш страшный перелет или любовную трагедию.

– - И вы их больше не встречали?
– - спросила Клер Менетрие.

– - А вот послушайте,-- ответил Бертран Шмит...-- Через два года, в 1940 году, я был призван как офицер, и на фландрском фронте в штабе генерала одной колониальной дивизии встретил Дюга, уже в капитанском чине. Он вспомнил о нашем ужасном путешествии.

– - Вы дешево отделались,-- сказал он.-- Летчик рассказал мне все подробности... Он рвал и метал, негодуя на патрона, которого перед вылетом предупреждал об опасности.

После минутной неловкой заминки Дюга добавил:

– - Скажите, дорогой мэтр, что такое стряслось во время полета? Мне никто ничего не сказал, но над губернатором, его женой и подполковником Анжелини с момента возвращения нависла тень какой-то драмы... Не знаю, известно ли вам, что подполковник в скором времени подал прошение о переводе, и оно было удовле

(90)

творено? И что самое странное--губернатор энергично поддержал его просьбу.

– - Что ж тут странного?

– - Как вам сказать... Губернатор очень ценил Анжелини... И потом я думал, что кое-кто будет удерживать подполковника.

– - Кое-кто?.. Вы имеете в виду Жизель? Дюга испытующе посмотрел на меня:

– - Представьте, она усерднее всех хлопотала о его переводе.

– - Что же сталось с Анжелини?

– - Получил полковника, как и следовало ожидать. Командует танковым соединением.

Наступили дни поражения. Потом пять лет борьбы, страдании и надежд. А потом на наших глазах Париж мало-помалу стал возрождаться к своей прежней жизни. В начале 1947 года Элен де Тианж как-то спросила меня:

– - Хотите познакомиться с четой Буссар? Они сегодня завтракают у меня. Говорят, его назначают генеральным резидентом в Индокитай... Это редкий человек, может быть, несколько холодный, но очень образованный. Представьте, в прошлом году он выпустил под псевдонимом томик своих стихов... А жена у него красавица.

– - Я с ней знаком,--заметил я.--Незадолго до войны мне пришлось как-то остановиться в их доме, когда Буссар был губернатором в Черной Африке... Я бы очень хотел повидать их.

Я не был уверен, что Буссаров обрадует встреча со мной. Ведь я был единственным свидетелем того, что, безусловно, составляло трагедию их жизни. Однако любопытство пересилило, и я принял приглашение.

Неужели я так сильно изменился за время войны и всех ее невзгод? Буссары сначала меня не узнали. Я направился прямо к ним, но так как они глядели на хозяйку дома с вежливым недоумением, как бы прося объяснений, она назвала мою фамилию. Замкнутое лицо губернатора просияло, жена его улыбнулась.

– - Как же,--сказала она.-- Вы ведь приезжали к нам в Африку?

(91)

За столом она оказалась моей соседкой. Точно ступая по льду, я осторожно прокладывал себе дорогу среди ее воспоминаний. Видя, что она охотно и безмятежно поддерживает разговор, я отважился напомнить ей наш полет во время урагана.

– - Ах, правда,--сказала она.--Вы ведь тоже участвовали в этой безумной экспедиции... Ну и приключение! Чудо, что мы уцелели.

Она на мгновение умолкла, потому что ей подали очередное блюдо, а потом продолжала самым естественным тоном:

– - Стало быть, вы должны помнить Анжелини... Вы знаете, что он, бедняжка, убит?

– - Нет, я не знал... В эту войну?

– - Да, в Италии... Он командовал дивизией под Монте Кассино и не вернулся с поля боя... Очень жаль, ему пророчили блестящее будущее. Мой муж его очень ценил...

Я озадаченно глядел на нее, гадая, понимает ли она, в какое изумление повергли меня ее последние слова. Но вид у нее был самый невинный, держалась она непринужденно и казалась опечаленной ровно настолько, насколько это принято, когда говоришь о смерти постороннего человека. И тогда я понял, что маска была водворена на место и так прочно приросла к лицу, что стала второй кожей. Жизель забыла, что я все знал.

(92)

______________________________________________________________________

Рождение знаменитости

Художник Пьер Душ заканчивал натюрморт--цветы в аптечной склянке и баклажаны на блюде,-- когда в мастерскую вошел писатель Поль-Эмиль Глэз. Несколько минут Глэз смотрел, как работает его друг, затем решительно произнес:

– - Нет!

Оторвавшись от баклажанов, художник удивленно поднял голову.

– - Нет,--повторил Глэз.--Нет! Так ты никогда не добьешься успеха. Мастерство у тебя есть, и талант, и честность. Но искусство твое слишком обыденно, старина. Оно не кричит, не лезет в глаза. В Салоне, где выставлено пять тысяч картин, твои картины не привлекут сонного посетителя... Нет, Пьер Душ, успеха тебе не добиться. А жаль.

– - Но почему?--вздохнул честный малый.--Я пишу то, чю вижу. Стараюсь выразить то, что чувствую.

– - Разве в этом дело, мой бедный друг? Тебе же надо кормить жену и троих детей. Каждому из них требуется по три тысячи калорий в день. А картин куда больше, чем покупателей, и глупцов гораздо больше, чем знатоков. Скажи мне, Пьер Душ, каким способом ты полагаешь выбиться из толпы безвестных неудачников?

– - Трудом,--отвечал Пьер Душ,--правдивостью моего искусства.

– - Все это несерьезно. Есть только одно средство вывести из спячки тупиц: решиться на какую-нибудь дикую выходку! Объяви всем, что ты отправляешься писать картины на Северный полюс. Или нацепи на себя костюм египетского фараона. А еще лучше--создай какую-нибудь новую школу! Смешай в одну кучу всякие ученые слова, ну, скажем,--экстериоризация, динамизм, подсознание, беспредметность--и составь манифест1. Отрицай движение или, наоборот, покой; белое или

(93)

черное; круг или квадрат--это совершенно все равно? Придумай какую-нибудь "неогомерическую" живопись, признающую только красные и желтые тона, "цилиндрическую" или "октаэдрическую", "четырехмерную", какую угодно!..

В эту самую минуту нежный аромат духов возвестил о появлении пани Косневской. Это была обольстительная полька, чьи синие глаза волновали сердце Пьера Душа. Она выписывала дорогие журналы, публиковавшие роскошные репродукции шедевров, выполненных трехгодовалыми младенцами. Ни разу не встретив в этих журналах фамилии честного Душа, она стала презирать его искусство. Устроившись на тахте, она мельком взглянула на стоявшее перед ней начатое полотно и с досадой тряхнула золотистыми кудрями.