Чтение онлайн

София подняла на него глаза. В её взгляде читалась боль и понимание.

— Серёжа... мы должны быть сильными. Ради него. И ради... себя.

Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— Ты не представляешь, как это тяжело, Соня. Видеть тебя. Говорить с тобой. Знать, кто я... и кто твой отец. Я чувствую себя предателем.

— Ты не предатель! — горячо возразила она, но тут же понизила голос до шёпота. — Ты спас ему жизнь. Ты... ты его сын.

— Именно поэтому я не имею права... — он запнулся. — Я не могу смотреть на тебя так, как мне хочется. Это неправильно.

София молчала, комкая в руках салфетку. В её глазах стояли слёзы.

— А если я скажу, что тоже не могу перестать думать о тебе? Что все эти дни в больнице я держала его за руку, а думала о твоём голосе? Что это тоже неправильно?

В кафе стало совсем тихо. Сергей протянул руку через стол и осторожно накрыл её ладонь своей. Это было прикосновение длиною в вечность — нежное, запретное, полное невысказанной тоски.

— Тогда мы оба обречены на несчастье, — прошептал он.

Они сидели так ещё долго, забыв о фотографиях и выставке. Мир за окном погрузился в ранние зимние сумерки, а они всё не могли разомкнуть рук, боясь отпустить друг друга и одновременно понимая, что должны это сделать. Их связывала теперь не только общая страсть к искусству, но и общая тайна — тайна крови и запретного чувства, которая навеки изменила их жизнь.

***

Прошло два дня. За окном палаты всё так же кружил снег — мелкий, сухой, похожий на пепел сгоревших надежд. Андрей уже не спал, но и не бодрствовал по-настоящему. Он лежал, глядя в белый потолок, и чувствовал, как внутри него, словно в огромном, гулком доме, гуляет холодный ветер. В палате было тихо. Тиканье часов казалось ударами молота по наковальне времени.

Дверь отворилась почти беззвучно. Вошли родители. Владимир Владимирович, высокий, прямой, с лицом, словно высеченным из камня, и Ангелина Эдуардовна, чьи глаза, несмотря на годы, сохранили ту особую, материнскую тревожную нежность.

Отец всегда был таким: молчаливым, сдержанным, человеком старой закалки, для которого чувства прятались глубоко внутри, как драгоценности в старом сундуке, ключ от которого потерян. Он подошёл ближе, поправил одеяло. Движения его были точны и лишены суеты.

— Ты молодец, сынок. Ты сделал большое дело. Теперь всё позади.

Андрей с трудом повернул голову. В голове всё путалось, мысли были тяжёлыми, как свинцовые шары.

— Я... я всё думал... о донорстве... София... — голос его был хриплым, чужим. — Она... она спасла меня?

Владимир Владимирович нахмурился, его брови сошлись у переносицы. Он переглянулся с кем-то за дверью. В палату вошла мать. Её лицо было бледным, но в глазах, устремлённых на сына, светилась вся та безграничная любовь и тревога, что может испытывать только мать.

— Андрюшенька, милый... Как ты себя чувствуешь? — её голос дрогнул.

— Мама... София... Она была здесь? Она... она была донором?

Отец и мать снова переглянулись. В этом безмолвном обмене взглядами было больше слов, чем в любой исповеди.

— Папа... — выдохнул Андрей.

Он замер. В груди кольнуло острое разочарование и стыд: как он мог так ошибиться? Как мог приписать дочери подвиг, которого она не совершала? Как мог обмануться в своей слепой, отцовской любви?

— Тогда... кто? — голос его сорвался. — Кто меня спас? Кто был донором?

В палате повисла тяжёлая, вязкая тишина. Владимир Владимирович кашлянул в кулак, выпрямился во весь рост. Его взгляд стал жёстким, сосредоточенным, как у полководца перед решающей битвой.

— Это не самый легкий рассказ.
– Владимир Владимирович придвинул стул ближе к кровати. Он долго молчал, глядя куда-то в окно, за которым кружились снежинки — мелкие, колючие, безжалостные свидетели человеческого горя. — Ты должен знать правду, Андрей, — начал он наконец. Голос его был глухим и низким, словно каждое слово давалось ему с огромным трудом и болью. — Тебя спас не просто донор. Тебя спас твой сын.

Андрей вздрогнул. Ему показалось, что он ослышался или что разум его всё ещё блуждает в тумане болезни.

— Какой сын? У меня нет сына...

— Есть, — отрезал отец. В этом коротком слове не было ни сомнения, ни жалости — лишь констатация факта. — Его зовут Сергей. Ему семнадцать лет. Его мать зовут Алевтина

Имя прозвучало как выстрел. Андрей смотрел на отца широко раскрытыми глазами, в которых застыл ужас непонимания.

— Алевтина?.. — прошептал он имя женщины из далёкого прошлого, имя той ошибки, о которой он старался не вспоминать.

Владимир Владимирович кивнул:

— Да. Я виделся с ней. Она всё рассказала. Ты ничего не знал.

Андрей закрыл глаза. В висках стучала кровь: *Сергей... Сергей...* Имя сына било набатом в пустой храм его души.

— Но при чём тут София?.. И почему Сергей оказался здесь?.. Почему он стал донором?

Отец вздохнул. Это был вздох человека, несущего на плечах груз чужих тайн.

— Потому что Сергей встречается с твоей дочерью Софией. Они вместе работают над фотовыставкой - помнишь,София рассказывала о нем, талантливый студент мехмата. Полгода назад они познакомились на какой-то выставке современного искусства.

Андрей почувствовал, как земля уходит из-под ног. Его дочь и его сын... Любят друг друга... Кровь от крови его и плоть от плоти другой женщины сплелись в узел, который невозможно развязать.

— И именно Сергей подошёл на сто процентов как донор, — продолжал отец неумолимо и просто. — Он сразу согласился.

Андрей молчал. В груди росла пустота и боль — та самая боль утраты всего привычного и дорогого. Всё, что он считал своей жизнью, своей семьёй, своей правдой, рассыпалось в прах, оставив после себя лишь холод и звенящую тишину. Он смотрел на отца, и в его взгляде уже не было ни упрёка, ни отчаяния — только тяжёлая, мужская решимость.

— Позови его, — голос Андрея прозвучал глухо, но твёрдо. — Я хочу увидеть Сергея. Хочу... познакомиться с ним.

Владимир Владимирович нахмурился, собираясь возразить, но встретил взгляд сына и осёкся. В этом взгляде была та же стальная воля, что и в его собственном.

— И Алевтину... — добавил Андрей после паузы, и имя далось ему с трудом, словно он пробовал на вкус горькое лекарство. — Я должен... извиниться перед ней. Перед ними обоими.

Отец тяжело опустился на стул. Он долго смотрел на сына, словно видел его впервые — не как мальчика, а как мужчину, способного принять удар судьбы и не сломаться.