Чтение онлайн

Долгое молчальничество Рублёва (из немногих точно известных о нём фактов) - не единично на Руси XIV-XV веков. Это был - из высших подвигов для очищения и возвышения души, "ум и мысль возносить к невещественному", гармонично замкнуть телесное состояние с душевным, создать в себе "внутреннюю тишину", подняться над средними впечатлениями окружающего бытия. Это был подвиг - непрестанной молитвы. Этой традиции был близок и Сергий Радонежский, и его заместник Никон, и основатели Андроникова монастыря, - всё окружение, откуда вышел Рублёв. Молчальником же стал и Даниил, учитель и пожизненный друг Андрея. И молчальничество Рублёва не было отшатом от иконописи, как это понимается по фильму, но - наивысшей сосредоточенностью к искомому Свету, стержнем творческого процесса. Лишь в современном образованском восприятии это молчальничество кажется непостижимо незаурядным, и Тарковский приписывает неприязненное к тому отношение окружающих, - а соотечественникам-христианам обет был совершенно понятен. (И так же легковольно автор в конце фильма освобождает Рублёва от обета, тоже вымысел.)

Да был ли Рублёв для режиссёра действительно центром внимания, целью раскрытия?
– или только назвать собою эпоху и время, предлогом протянуть вереницу картин о мрачности вневременной России - такой, как она представляется современной образованщине? И автор создаёт непомерно длинный фильм, начинённый побочными, не к делу, эпизодами (половину киновремени они и забирают). Даниил Чёрный - никак не развит, почти не обозначен. Зато изобретен жгучий завистник Кирилл, и на большом протяжении ленты - мотив, настолько истасканный в мировом искусстве, зачем он здесь? и как грубо подан: за почёт "как собака буду тебе служить" (это ли дух иконописных дружин?), и тогда, мол, и платы за работу не возьмёт, - да какую такую плату авторы предполагают у средневекового монаха-иконописца?
– они писали иконы в виде послушания, а заработанное на стороне всё отдавали своей обители. Кирилл обзывает свой монастырь "вертепом разбойников", произносит филиппики против монастырской жизни, таская стрелы из стандартного антиклерикального колчана, - и никто из братии не находится ему возразить, за ним - последнее слово. (И когда через много лет он вернётся в монастырь, то с покаянием поддельным, - лишь "дожить спокойно".)

Скоморох. Вся сцена - только для украшения, для забавы. Вызывает большое сомнение, что их выступления преследовались уголовно, скоморошество проходит по всему русскому фольклору как бытовая реальность. И ещё это - повод для истерической сцены скомороха в конце: "я десять лет сидел" из-за этого, мол, гада. Такие реплики (ещё: "упекут на север иконки подправлять") составляют поверхностную оппозиционную игру фильма - но разрушают его по сути.

Ночь под Ивана Купалу. Может быть, погоня за выгодной натурой, просто картинки? филейные кусочки? Может быть, лишний повод показать невылазную дикость Руси. (И невероятно, чтоб в оживлённом месте Московско-Суздальской Руси такое сохранялось до XV века. У Даля, где много помянуто древних обычаев, под Купалу - кладоискание, разрыв-трава, - да.) И во всяком случае - опять длинный уводящий эпизод (не без очередной пошлой шутки о распятии и воскресении). А когда таких эпизодов много - то это оглушает бессвязностью, потерей собственно стержня в фильме.

Ещё длинней, ещё более затянута и так же притянута сбоку отливка колокола. И этот кусок - его уже эпизодом не назовёшь - сильно сбит на советский судорожный лад. Сперва - неубедительно запущенные поиски глины ("до августа", в предыдущем эпизоде "июнь", - так и не говорили-то на Руси, языковая фальшь: все отсчёты времени и сроки назывались по постам, по праздникам, по дням святых), потом такая же неубедительная находка глины, потом типично-советская спешка и аврал - не укреплять формы! каково!
– и старые литейщики покорно подслуживают в этой халтуре самозванному мальчишке - и звенит надрывный крик, совсем как на советской стройке, - и в чём тут мораль и замысел авторов? что, для серьёзного дела и знать ничего не надо? лишь бы нахальство - и всё получится? и вот на такой основе происходит возрождение Руси? Затем, разумеется, обрезан молебен, обрезано и само освящение: что освящается колокол сей "благодатью Пресвятаго Духа", этого, разумеется, нет, а покропили водичкой, и халтурный колокол загудел. И Рублёв, этот ещё при жизни "чюдный добродетельный старец", "всех превосходящий в мудрости", находит своё излечение и вдохновение у груди истерически рыдающего пацана-обманщика.

И какое ж во всём том проникновение в старую Русь?

А - никакого. Автору нужен лишь символ. Ему нужно превратить фильм в напряжённую вереницу символов и символов, уже удручающую своим нагромождением: как будто ничего нам не кажут в простоте, а непременно с подгонкой под символ.

Да, так главный же символ, пережатый до предела: юродивая дурочка-Русь за кусок конины добровольно надела татарскую шапку, ускакала татарину в жены - а на татарской почве, разумеется, излечилась от русской дури. Никак не скажешь, что эта дурочка родилась из неразгаданной биографии Рублёва. Так что ж - присочинена как зрительно выгодный аксессуар? Или как лучшее истолкование русского поведения в те века? и в наш век?

И ещё же символ: символический пролог, с воздушным шаром. (Да не поймёшь сразу, что это - пролог, хотя бы отделили ясно. При первом прогляде я всё искал связь, не нашёл: о чём это было, к чему? кто летел? куда торопились? какие ещё татары на них бежали?) А оказывается, это - символам символ: от христианства мы видим - ободранную (по-советски, и креста на ней не видно) колокольню, и то в качестве парашютной вышки. И шар-то могли сляпать только по халтурке (как и колокол). И удел наших взлётов - тотчас брякнуться о землю, этому народу не судьба взлететь.

И ещё же символ - дождь! дожди! да какие: все предпотопные, невероятные, впору сколачивать Ноев ковчег. Этим дождём - и жизнь побита, и те бессловесные кони залиты, и те рублёвские фрески смыты, - ничего не осталось...

Октябрь 1983

ДОБАВЛЕНИЕ

(май 1985)

С тех пор А. Тарковский неоднократно отрицал, что в фильме "Андрей Рублёв" он хотел критиковать советскую действительность эзоповым языком. "Я отметаю совершенно это объяснение моей картины" ("Форум", 1985, № 10, с. 231). Но такое объяснение было сделано мною в наилучшем предположении для Тарковского: что он - фрондёр, который, однако, в приёме аналогии, неосторожно обращается с русской историей. Если же, как говорит Тарковский (там же): "Я никогда не стремился быть актуальным, говорить о каких-то вещах, которые вокруг меня происходят", - то, стало быть, он и всерьёз пошёл по этому общему, проторенному, безопасному пути высмеивания и унижения русской истории, - и как назвать такой нравственный выбор? Да он тут же, рядом, и пишет: "Художник имеет право обращаться с материалом, даже историческим, как ему вздумается, на мой взгляд. Нужна концепция, которую он высказывает." Что ж, если так - художники останутся при своём праве, а мы все - без отечественной истории.

Фильм о Рублёве (октябрь 1983).
– Критический этюд, написанный (как и следующие ниже "По донскому разбору" и "...Колеблет твой треножник") во время паузы в работе над "Красным Колесом" (конец 1983 - начало 1984), в Вермонте. Первая публикация: "Вестник РХД", 1984, № 141. В России текст впервые напечатан в журнале "Звезда", 1992, № 7. В настоящем издании после основного текста впервые публикуется "Добавление (май 1985)".