Чтение онлайн

С. Есенин: «Я люблю тебя, Россия, дорогая наша Русь. Нерастраченная сила, неразгаданная грусть. Ты размахом необъятна, нет ни в чем тебе конца. Ты веками непонятна чужеземным мудрецам. Много раз тебя пытали, быть России иль не быть».

Лариса Райт. В своей книге «Алая нить» продолжает традиции русской литературы, у которой всегда был свойственен интерес к человеческой душе. Алое на белом — закатное солнце на раскаленном песке арены, где проходит коррида. Алое на белом — кровь на хирургической простыне. Алое на белом — буквица на состаренном листе бумаги. Три женщины — матадор, хирург и каллиграф, — казалось бы, так не похожи друг на друга, но судьба не зря свела их вместе, накрепко обвязав алой нитью.

Лола. Она ловит мягкие хлопья снежинок, разглядывает, причудливые узоры на мокрой ладошке и искренне радуется: чудо! Она жила в Испании, была матадором, видела силу быка, чувствовала на себе его тяжесть. «Я вас не понимаю (язык древних майя)» — так отвечали местные индейцы испанским конкистадорам. От этой фразы и произошло название полуострова Юкатан.

Катерина. За пятнадцать лет она столько раз повторяла детям: «Горькая правда лучше, чем сладкая ложь». Она с отвращением захлопывает зеркальце и говорит: я врач! Как давно это было.

Соня. Река «Зальц» похожа и не похожа на Соню. Река широкая, судоходная, Соня — узкая, каменистая, непроходимая. «Зальц» в переводе с немецкого «соль». Важная вещь, очень ценная. Уж столько классиков доказывали незаменимость этой специи. Сонино имя означает «мудрость», качество тоже небесполезное. Да только кто сказал, что мудрецам жить на свете проще?

Лола выдергивает проводок из уха. Стул летит в одну сторону, бумажки с подводками — в другую. Брызги воды из разбившегося стакана расползаются мокрыми кляксами по строчкам суфлера. Микрофон растерянной петлей взвивается вверх, оставив себе на память кусочек белой блузки. Десять человек за стеклом в молчаливом оцепенении наблюдают за поспешным бегством той, что должна была вернуть популярность местному телеканалу. О недавнем присутствии в студии матадора напоминает лишь возмущенно дрожащая дверь.

Катерина выполняет свою пятидесятую аппендэктомию. Запись была сделана семь лет назад. Теперь все еще проще. Вместо рук врача — эндохирургический сшивающий аппарат. Несколько минут — и у человека в животе три ряда миниатюрных титановых скобок, герметичные швы, хороший гемостаз и никакого воспаляющегося отростка (аппендикса).

Соня теребит лежащее в кармане письмо, мусолит кусочек фотографии, из-за которой теперь простаивает долгие часы в музее Моцарта, и которая своим появлением лишила ее самого главного и, безусловно, ценного, что еще было в жизни. Девушка разжимает пальцы, раскидывает руки, хватает воздух, плещет его себе в лицо, и ей кажется, что на мгновение к ней возвращается утраченное чувство — чувство абсолютной свободы.

Лола: «Я не хочу и не собираюсь умирать, но я хочу стать хозяйкой собственной жизни. Я не хочу убивать, но я буду делать это так, как того требует искусство корриды. И я хочу стать ее художником, рисующим на арене свой автопортрет. Я уже три года каждый день прихожу сюда. И я прекрасно помню, что написано на одной из стен: стать великим в бое с быками — почти чудо. Но кому это удается, у того бык может забрать только жизнь. Славу же — никогда».

Катерина: «Скажи мне, кто твой друг… Он тоже не отличался изобретательностью. На все разговоры о чудесах и достоинствах ретивой «кобылки» он отвечал неизменно, по-хозяйски: «Старый конь борозды не портит». А Катерина улыбалась и благодарно чмокала его в сухие губы. «Боже! Какая я дура! Ее обзывали старой клячей, а она радовалась этому «изысканному» комплементу».

Соня читает письмо матери мужа: «Что, змея, добилась своего? Зачем ты влезла в нашу жизнь? Ты должна была оставить его в покое! Если бы не ты, ничего не случилось бы! Из-за тебя Аня (дочь мужа от первого брака) прикована к постели — паралич на нервной почве! Сделай что-нибудь, подними ее! Пришло время перемен!». Незачем столько писать. Соня сдалась уже после второго послания. Перемены уже начались.

Лола. Пять минут экранного времени: это кровавые буквы на черном экране, уходящие в вечность под звуки траурного марша Шопена, посвященного жертвам русско-польской войны. В фильме нет ни одной случайной фразы, ни одного проходного кадра. Любовь как-то не приходит по заказу. Что может изменить ее жизнь? Ответ давно готов: снег.

Катерина не верит своим глазам. Сердце бешено колотится. Это то, что нужно. О большем не стоит и мечтать. Работа врача и никаких операций. Уж руки-ноги она как-нибудь загипсует. От дома до службы спасения туристов езды — каких-нибудь пятьдесят минут. Интересно знать, почему? Неужели в Инсбруке не нашлось места для опытного хирурга? Что привело ее сюда, зачем она приехала, чего она хочет? Прекрасно. Ей нечего скрывать. Что ей нужно? Ей нужны… перемены!

Соня почему-то считала, что советские гинекологи, в общем и каждый в отдельности — армия грубиянов, считающих отсутствие девственности страшнейшим преступлением, а беременность — заслуженным наказанием. УЗИ показало семь недель, точку стучащего сердца и хвост, который чудесным образом превратится в ноги без всякого участия волшебного трезубца царя Тритона. Молодая женщина прекрасно знает ответ: ребенок должен жить с мамой. О чем ты думаешь, Сонюшка? О кукушках!

Лола бродит по дому понурой тенью. В холле на вешалке в любую погоду висит светло-бежевый плащ отца. Летом может пойти дождь, зимой вероятно потепление. Плащ поношен, ему уже больше тридцати лет. Новенький и шершавый, он послужил восьмилетней Лоле прекрасным одеялом, когда она уснула, свернувшись калачиком на заднем сиденье машины, пока отец вез ее в новую жизнь. Пахнувший нафталином старый кусок ткани с потертыми карманами — символ уюта и благополучия. Лола зарывается лицом в шелковую, местами рваную подкладку — она пахнет заботой, теплом, отеческой опекой. Что бы сказал отец, обрати он внимание на этот бесценный для семейства пережиток прошлого. Матадор — вольная птица, он должен парить и быть сбитым, а не страдать в клетке, сначала выпрашивая у судьбы лишнее время, а затем, умоляя, чтобы пришедший день стал последним.

Катерина. Маньяк, тридцать лет. Без сознания. Огнестрельное ранение. Полицейский, сорок пять лет. Сознание отсутствует. Ранение в голову. Брат полицейского: «Этот маньяк за полгода отправил на тот свет восемь женщин, а напоследок убил моего брата. Врач в приемной сказал, что, если бы помощь смогли оказать, хоть на пять минут раньше, у брата был шанс». Лифт везет осевшую на пол Катерину обратно наверх: «Не узнала — шепчет она, — не узнала, я спасла убийцу, а не жизнь полицейскому. Не знаю, как буду ходить по городу. Кажется, все станут показывать пальцем и шипеть вслед: «Смотрите, эта та, что спасла маньяка». Муж Катерины: «Поезжай, милая! Развеешься, отвлечешься, а вернешься, о маньяке уже никто и не вспомнит». Не нам судить о высшей справедливости. Возможно, смерть без суда и следствия оказались бы слишком легким исходом для убийцы. Когда человек не может чего-либо сделать, он думает о побеге. Чистая древняя история. Одному царю приснилось, что пришла его смерть. Посреди ночи он созвал своих мудрецов и сказал: «Отыщите смысл этого сна. Мудрецы побежали по домам и принесли свои писания. Это были большие-большие тома. И они стали советоваться и спорить, обсуждать и драться друг с другом, доказывать. Они не приходили к согласию, они принадлежали к разным сектам, как это всегда бывает с мудрецами. Они не принадлежали самим себе, они принадлежали к некой мертвой традиции. Один старик, который служил царю всю его жизнь, шепнул ему на ухо: «тебе лучше бежать, так как эти люди никогда не придут ни к какому заключению. Если смерть предупредила тебя, то лучше исчезнуть из дворца. Беги куда-нибудь быстрее!».

Лола. Мягко высвободившись, она выскальзывает в открытую дверь, стучит по ступенькам каблуками, быстрым шагом перебирается на правый берег реки, останавливается возле стены, у которой несколько часов назад позволила мужчине прикоснуться к себе. Лола сводит лопатки, пытаясь снова почувствовать боль от оставленных каменной глыбой следов, зная, что ныть и страдать теперь будет у нее тот не имеющий постоянного места загадочный орган, который принято называть душой: «Разбил мне сердце — и считает, я могу радоваться?».

Соня: он совершенно другой, одно название, какое: «Атлантический». Здесь пахнет затерянной Атлантидой. Знаешь, о чем могут рассказать эти волны? О тайне Бермудского треугольника. А «Тихий». Марианская впадина, глубокий бездонный желоб. Ничего интересного. Соня пишет большим пальцем ноги несколько слов арабской вязью.

Катерина: «Скажи им спасибо, мальчик. Ты подрастешь и женишься на милой улыбчивой девушке, и избежишь искушения превратиться в героя романа Теодора Драйзера «Американская трагедия» Клайда, убившего свою беременную невесту ради возможной женитьбы на богатой девушке.