Чтение онлайн

— Нет, нет и нет. Вы сломаете замок. И как мне потом объясняться с доктором Конде?

— Трус.

Не выпуская из рук отмычки, она достала из сумочки тонкую книжку в голубой обложке.

— Я принесла вам подарок. Но теперь я не знаю, отдавать его вам или нет.

Клянусь, на меня эти уловки никак не подействовали.

— Ладно. Вы не виноваты, что вы такой. Книжку я все равно оставлю.

Я растерянно пробормотал несколько слов благодарности. Когда она ушла, я прочел на обложке: Сельва Гранадос «Утонувшая в клепсидре». [2]

Это был сборник стихотворений. Ничего отдаленно похожего на учебник по самоспасению. Стихи были написаны в духе депрессионизма и посвящались О.Б., «где бы тот ни находился». Во всех стихах без исключения присутствовала лирическая героиня, понятное дело, женщина. Она рассказывала о мужчине, который ее бросил. Почти все стихи намекали на вероятность самоубийства: «Я выберу самый высокий трамплин над бассейном без воды и брошусь туда безоглядно». Имелись и упоминания о красотах природы: «Я тебя забываю, иду ко дну; я искала звенящую высоту и холодную гор красоту. Я достигла вершины. Это безумие. Аконкагда [3] меня притянула на самый верх». Лирическая героиня грозилась покончить с собой посредством горящего вертолета, кораблекрушения, яда («Мою боль излечит лишь рюмка цианистого калия») и прочих несчастных случайностей.

Я уже привык к работе на кафедре, и она начинала мне нравиться. Свою диссертацию я пока отложил и полностью сосредоточился на ожидании бумаг (и денег) от Конде. Я вел спокойную жизнь: спал до одиннадцати, бегал в парке, наскоро перехватывал что-нибудь у себя на кухне, в только что снятой квартире (да, я теперь жил отдельно и тем самым спасался от обязательной ежедневной порции материных нравоучений), принимал душ и отправлялся на метро в институт. Мне всегда нравилось ездить на метро. Потому что, как выяснилось уже очень давно, лучше всего мне читалось в этих разболтанных деревянных вагонах линии «А». Скрежет и скрип, толчея, тряска — все заставляло меня полностью сосредоточиваться на чтении.

Я выходил из метро и шел по направлению к центру. В большинстве случаев я заворачивал по дороге к Абасто. [4] Там рядом жила одна женщина, которая мне нравилась. Я много раз приглашал ее на свидание, но она неизменно отказывалась и всегда называла причиной отказа болезнь. Ее постоянно что-то беспокоило: то мигрень, то затяжная депрессия, то тошнота, то пневмония, то аллергия, то боли в мышцах, то какие-то неизвестные вирусы. Я давно примирился с тем, что звонить ей бесполезно, но все же надеялся на удачу. Я прохаживался по ее улице в ожидании случайной встречи. Я смотрел на ее освещенные окна в ожидании невозможного. Я прикидывал про себя, когда она может выйти на улицу, просчитывал ее жизнь в свете возможных вариантов, не принимая в расчет, что чужая жизнь подчиняется совершенно другим законам и случайностям. Я бы отдал все на свете, чтобы встретить ее, пройти за ней пару куадр, [5] произнести ее имя, как будто оно, это имя, принадлежит только мне; она мне казалась такой далекой, и хотя я при всяком удобном случае называл ее имя в компании моих друзей, у меня было такое чувство, что это слово, это сочетание букв — всего лишь псевдоним, который заменяет ее настоящее имя.

По средам, после работы, я встречался с ребятами, с которыми мы общались еще со школы. Когда-то нас было двенадцать, а теперь осталось лишь четверо, то есть я и еще трое. В школе нашу компанию называли «Кайманы» (нам тогда было по пятнадцать лет). Название происходило от наших патологических неудач с девчонками: после безуспешных попыток пригласить кого-то из них на танец в грязных салонах, освещенных круглыми лампами с зеркальным блеском, мы отправлялись в пиццерию «Кайман», где засиживались допоздна, обсуждая телевизионные сериалы и фильмы ужасов. Когда мы окончили среднюю школу, наша группа, уже тогда сократившаяся до десяти человек, отказалась от встреч по средам. Один за другим люди откалывались от компании: женились, устраивались на работу, работали сверхурочно; только я, Хорхе, Диего и Грог продолжали встречаться каждую неделю. Мое недавнее приобщение к так называемому рынку труда, после стольких лет праздности, было встречено моими друзьями с явным беспокойством.

— Нельзя предавать собственную натуру, — сказал Грог, наш философ. — Кем ты теперь будешь без своих праздных вечеров, бесцельных поездок на метро, долгих походов по книжным?

— А может, ему понравится, — высказал свое мнение Хорхе, как всегда сдержанный и спокойный. — Что не причиняет вреда, то полезно. Кто это сказал?

Я рассказал им про Сельву Гранадос. Все трое пришли к заключению, что мне надо было устроить ей ночь любви. Я так и не смог убедить их, что между ним и Конде идет настоящая война и что она искала во мне лишь союзника.

— Все-таки понаблюдай за действиями ветеранши, — сказал Диего. — И может, в одну из ночей…

— Холодной ветреной ночью…

— …в темноте…

— Каждому необходимо немного любви, — изрек Грог. — Тем более что из всякой любви мы извлекаем урок, каким бы он ни был.

Но в течение той осени и зимы я не извлек никакого урока любви (и тем более с профессором Гранадос). Случайная встреча с моей безнадежной любовью все-таки произошла, когда я ее вовсе не ждал. Она пригласила меня к себе, и я воочию увидел причину ее отговорок: склянки с лекарствами, рецепты, термометры, медицинские книги. Я понял, что она была законченным ипохондриком. На протяжении долгих часов мы говорили с ней исключительно о головной боли, о повышенной кислотности, о несчастных случаях, происходящих во время депрессии, об ужасных экзотических заболеваниях. Когда я уходил, кровь стучала у меня в висках, я испытывал тошноту и колющую боль в груди. Когда я увидел ее на улице в следующий раз, эту женщину, я, чтобы избежать встречи, зашел на почту и пробыл там, пока она не скрылась из виду.

Тот год был совсем не хорош для любви. И не только для любви — почти для всего. За исключением встреч с кайманами, которым я рассказывал об эпизодах моей истории. Теперь на эти еженедельные встречи по средам приходили только мы с Грогом, чтобы за разговором внести хоть какую-то вразумительность в окружающий нас мир. Моя работа на факультете стала своеобразным рефреном для наших посиделок, источником скрытых символов, с помощью которых Грог пытался предугадать мою дальнейшую судьбу.

— Кафедра, — обычно говорил мне Грог за бутылкой пива, — это только преддверие твоей настоящей жизни.

В понедельник, когда я пришел на работу, входная дверь была не заперта. В первой комнате никого не было, но дверь в Берлогу тоже была открыта. Я ни капельки не сомневался, что застану там профессора Гранадос, ломающую замок Склепа. Я ворвался туда, как вихрь. Профессор Конде подскочил на своем стуле.

— Как вы меня напугали, молодой человек. Я не слышал, как вы вошли.

Он дремал, положив голову на широкий стол, за которым обычно сидели студенты, допущенные в Берлогу.

— Нам нужно поговорить о работе. Но сперва я бы выпил чашечку кофе.

Я взял две чашки, единственные, которые были у нас на кафедре, и пошел на кухню. Там я встретился с секретарем кафедры прикладной философии, которая готовила себе цветочный чай. Я заметил, что ее голова и плечи были присыпаны белой пылью — раскрошенной штукатуркой.

— Сверху упало, прямо мне на голову, — объяснила она. — Черт бы побрал эту влажность. Мне рассказывали об австралийской системе укрепления стен с помощью жидкого каучука, но в университете нет средств.

Я рассказал ей об обвалившемся потолке у нас на кафедре. Ей не понравилось, что мои неприятности оказались серьезнее ее проблем, и она предпочла пропустить мой рассказ мимо ушей.

— Вдобавок ко всему мне даже не к кому обратиться за помощью, — продолжала она. — Комендант очень болен. Сильное нервное расстройство. Однажды я попросила его сделать хоть что-нибудь. Он ограничился тем, что долго разглядывал стены, а потом доверительно мне сообщил, что пятно напоминает ему лицо одного человека. Не знаю, кого он увидел, но через мгновение он заплакал. Мне пришлось напоить его кофе, чтобы хоть как-то утешить. Теперь я уже не решусь обратиться к нему опять, даже если все здание рухнет.