Чтение онлайн

В конкретно-историческом измерении добро и зло предстают как понятия с изменяющимся содержанием в зависимости от конкретной исторической эпохи или той или иной культурной традиции. Так, например, достоинство человека в Средние века определялось его религиозным благочестием, а в современном потребительском обществе – уровнем и качеством потребления разного рода благ, как материальных, так и духовных. По сути дела, в любом обществе складывается своя специфическая система моральных ценностей, способствующая нравственному росту человека и социума. Соответственно этому в каждом человеческом сообществе людей есть так или иначе своя специфика в восприятии добра и зла, их нравственном переживании, осмыслении и воспитании добродетельного человека. Например, в России нравственная жизнь индивида и общества держится не на идее пользы, как в англоязычных странах, не на идее порядка, как, например, в Германии, а на положительных духовно-нравственных феноменах. В советское время эту особенность национального менталитета достаточно хорошо использовали в воспитательных целях – то посредством выдвижения в качестве нравственного идеала революционера-аскета Павки Корчагина, то всемерно пропагандируя трудовой энтузиазм ударников первых пятилеток социалистического строительства, то возвышая и облагораживая подвиги и страдания героев Великой Отечественной войны. Остается только пожалеть, что в настоящее время эта уникальная особенность национального нравственного сознания оказалась преждевременно забытой и невостребованной.

Таким образом, мы видим, что категории добра и зла не являются чем-то банальным и легко усвояемым каждым человеком. Они аккумулируют в себе многоуровневую систему представлений о морали и нравственной жизни человека и общества.

Из этических категорий второго ряда особое значение имеет понятие совести. Дело в том, что оно по существу является синонимом нравственного как такового. Совестливый человек – это и есть, по сути дела, нравственный человек, а бессовестный – безнравственный. Чтобы воспитать действительно нравственного человека, надо создать условия для пробуждения в нем именно совести. Совесть как этическая категория отражает очень важный «механизм» морального сознания, благодаря которому человек, так сказать «изнутри себя» определяет свое отношение к нравственным ценностям, людям, самому себе и Богу. Совесть предохраняет человека от недозволенного, контролирует его поведение, судит в случае проступка и побуждает к должному. Если у человека есть совесть, то не нужно никакого внешнего контроля за его поведением.

Совесть тесно связана с феноменом стыда. Она может быть определена как стыд человека перед самим собой. Однако действие «механизма» стыда несколько иное, нежели совести. В отличие от совести стыд – это в основном переживание негативного порядка, позор, который испытывает человек, застигнутый на месте «преступления» или публично уличенный. Переживание стыда – это глубокое и сильное чувство, которое долго помнится человеком и создает хорошую основу для пробуждения совести, если, конечно, им не злоупотреблять. Если кого-то постоянно пристыжать, то может произойти эффект обратного нравственного значения – человек может потерять всякий стыд и совесть. Дело в том, что пристыжение всегда сопровождается унижением человеческого достоинства, которое способно посеять зерна ненависти, злобы или тотального равнодушия ко всему, в том числе и к самому себе.

Совесть – очень тонкий «инструмент» самоконтроля личности. Мучительное переживание нечистой совести, прегрешения человека отравляют ему жизнь. Если грехи не искупать, то неизбежно нравственное падение человека. С другой стороны, сознание чистой совести и самоуспокоенность человека также опасны для его нравственной состоятельности. Не случайно А. Швейцер сказал: «Чистая совесть есть изобретение дьявола» (Швейцер А. Благоговение перед жизнью. М., 1992. С. 223.).

Встречаются попытки отождествления совести с голосом Бога в душе человека. На наш взгляд, такое отождествление не совсем уместно, ибо совесть может побуждать на такие поступки и такое поведение, которые явно неугодны Богу. Например, именно особым образом направляемая совесть революционеров или террористов толкает их на действия, приводящие к величайшим человеческим страданиям и жертвам. Настрой и содержательные основания совести зависят от того, какая именно ценность почитается нравственным сознанием человека в качестве высшей, абсолютной.

На совести, в свою очередь, «держатся» нравственные представления о долге, ответственности, чести и достоинстве, в совокупности созидающие прочный внутренний нравственный мир человека, его моральную надежность и жизненную стойкость.

Что касается этических категорий третьего ряда (смысл жизни, счастье, идеал), то они обращены к той сфере морального сознания личности, которая граничит с антропологией (природой человека) и духовностью.

Смысл жизни – это высший контрольный «механизм» морального сознания личности, свидетельствующий об адекватности ее жизни своему высшему предназначению и идеалу, об ее благополучии или неблагополучии, счастье или несчастье и являющийся стимулом к духовно-нравственным исканиям (См. Об этом в разделе «О смысле жизни, смерти и бессмертии человека»). Счастье – это категория, отражающая полноту бытия человека и несводимая только к его положительным переживаниям и самодовольству. Она в большей степени относится к конечному итогу жизни человека, а также свидетельствует о его духовной победе над своей эмпирической природой и внешними обстоятельствами существования. Идеал – это духовный и нравственный ориентир, возвышающий человека над суетой жизни, побуждающий его к самосовершенствованию. Идеал не есть мечта, уводящая человека в мир грез, но деятельное побудительное (императивное) начало нравственного самосознания личности. Сущность человека можно понять, если определишь, к чему он стремится в своей жизни, каков его подлинный идеал, представляющий всю систему его целей и ценностей.

Из отмеченных выше трех этических категорий наименее исследованной оказалось понятие счастья. В истории этики счастье нередко ассоциировалось с социальной гармонией, отражающей наиболее адекватные с точки зрения человека взаимоотношения между его природной, моральной и духовной сущностью и обществом; с идеей служения человека высшим социокультурным ценностям – обществу, государству, народу и т. п.; с верой в достижение общественно-гражданственного или нравственного идеала посредством разного рода социальных социальных потрясений – революций или реформ; с возможностью максимального удовлетворения всех потребностей человеческого «я», в которых раскрепощенная чувственность черпает новое ощущение свободы; с предельным дерзновением человеческого духа, испытывающего себя в величайшем напряжении всех своих творческих сил и возможностей – в научном и художественном творчестве, спортивных достижениях и пр. Несмотря на чрезвычайно большое разнообразие социокультурных и этических версий счастья, предлагаемых человечеству разного рода мудрецами и философами, все они, во-первых, показывают безусловную невозможность создания всеобщей и единой «теории счастья», и в равной мере удовлетворяющих стремления и потребности всех людей на земле; а, во-вторых, все эти столь разнородные рефлексии над идеей счастья как таковой выводят представления о нем из строгой сферы этико-философской теории по существу в область нравственных переживаний человека, где реальное духовное богатство его нравственных чувств и отношений воссоединяется с широчайшими возможностями этически осмысленного опыта, впечатлений и оценок, которыми так богата каждая человеческая жизнь.

В современную эпоху представления человека о счастье также претерпели известного рода модернизацию. Так современная история нравов может с достаточной убедительностью свидетельствовать о том, что бытие человека ни в коей мере не отвечает его глубинным потребностям, если в той или иной мере не гарантирует ему реализацию его основополагающих жизненных инициатив – в интересной и материально выгодной работе; возможности предельно раскрыть и предъявить миру глубины его творческого «я», а также пережить и перечувствовать наиболее интенсивным образом всю сложную гамму духовно-нравственных чувств и влечений, предполагающих душевную и физическую близость с другим человеком. Как это ни парадоксально, но подобные представления человека о счастье никоим образом не противостоят взлелеянным веками идеалам христианской культуры, но даже более того – придают им новый смысл и значение. В этом смысле предельная самореализация человека вполне соотносима со сложным духовным содержанием евангельской притчи о талантах, где только тот, кто раскрыл и приумножил данные ему Господом дары и способности, оказывается вознагражденным дарами вечной жизни. С другой стороны, стремление к любви, подразумевающая столь же предельную жертвенность и самоотдачу, без расчетов, мелочного самолюбия и примитивного потребительского эгоизма также отвечает сокровеннейшим упованиям христианской религии, ибо, так же как и творчество, утверждает личность в Боге и вечности.

Таким образом, мы можем констатировать, что счастье, понимаемое как глубочайшее переживание человека, определяющее содержание, цель и смысл духовно-нравственной жизни, является неким духовным средостением высших упований человеческой культуры, без которого она утрачивает свой жизнесозидающий смысл и непреходящее значение. Культура же, лишенная идеи счастья или почему либо изгнавшая его из практики человеческого общежития, неизбежно обречена на вырождение и уничтожение самой себя. Великолепно сказал об этом в своем письме к В.А. Жуковскому великий русский поэт Ф.И. Тютчев: «Не вы ли сказали где-то: в жизни много прекрасного и кроме счастья. В этом слове есть целая религия, целое откровение… Но ужасно, несказанно ужасно для бедного человеческого сердца отречься навсегда от счастья» (Тютчев Ф.И. Полн. Собр. Соч.: В 2-х томах. Т. 2. М., 1984. С. 42). Воспримем эти слова русского гения как своего рода предостережение нам, его потомкам, ибо нежелание (или неумение) человека быть счастливым действительно ставит под сомнение оправданность его пребывания на земле.

Если учесть тот факт, что в современной жизни понятия смысла жизни, счастья и идеала все более и более лишаются морального содержания и все чаще сводятся к материальному богатству и личному успеху, то закономерно возникает вопрос о будущем самой морали.

Проблема будущего морали является одной из самых дискуссионных в современной философской литературе. Отчасти это связано с масштабными социально-политическими и экономическими переменами, происшедшими в человеческом обществе в конце XX столетия, и в какой-то мере – с острейшим духовным кризисом, переживаемым в целом всей европейской культурой и в значительной степени затронувшем также и Россию. Многие философы склонны делать из этого обстоятельства различные, зачастую противоречащие друг другу выводы. Так современный американский философ А. Макинтайр в книге с весьма характерным названием «После добродетели», в частности, утверждает, что эпоха всеобщности и универсальности моральных представлений безвозвратно канула в прошлое. «… В области морали мы имеем лишь фрагменты концептуальной схемы, обрывки, которые в отсутствие контекста лишены значения. На самом деле у нас есть лишь подобие морали, и мы продолжаем использовать многие из ключевых ее выражений. Но мы утратили – если не полностью, то по большей части – понимание морали как теоретическое, так и практическое» (Макинтайр А. После добродетели. М.
– Екатеринбург. 2000. С. 7). Фактически сейчас мы имеем дело с невозможной до сих пор предельной субъективацией и релятивизацией самой морали как таковой, утратившей к концу XX века такие необходимые качества и характеристики как:

присутствие в нравственном сознании личности и в системе социокультурных отношений четких критериев различения добра и зла, выступающих одновременно и в качестве фундаментальных этических категорий;

готовности духовной воли индивида к осуществлению акции нравственного выбора – как в сфере поведенческих инициатив, так и в области мировоззренческих реалий – социально-гражданского и духовно-нравственного идеалов, осмысления целей и ценностей человеческого бытия и пр.

потребность в нравственном творчестве, самовыражении в сфере этических представлений, классифицировавшем и закрепившем в культуре размышления индивида о высших и совершенных типах человеческого поведения – благородстве, самоотверженности, бескорыстии, милосердии, самопожертвовании и т. д.

институализацию основных этических нормативов, конкретизирующих моральные оценки и предписания в системе социально-гражданских отношений – общественном мнении, теории и практике нравственного воспитания, формах и методах управления и пр.