Чтение онлайн

1 См.: Свободная мысль. 1998. № 1. С. 126.

В этом контексте экономический и социальный прогресс предстает как своего рода вознаграждение обществу за его внутреннюю гармонию, в основе которой лежит доверие и согласие и отсутствие которой препятствует социальному процветанию. Однако формирование самого доверия носит эволюцион

505

ный характер, перепрыгивание через необходимые ступени здесь невозможно. Сам рынок становится школой общения, создавая условия для сотрудничества и стимулируя людей к взаимодействию ради взаимной выгоды. При этом социальная коммуникация не возникает спонтанно там, где функции государства перестают играть главенствующую роль. Способность к социальному взаимодействию зиждется на ранее сформированных привычках, традициях, нормах, которые, в свою очередь, способствуют или препятствуют построению рыночной инфраструктуры. Ситуация раскола в России, несомненно, не способствует повышению культуры доверия в обществе. Поэтому тем более необходимо осознание того, что устойчивость социума, его политическое и экономическое развитие, степень гуманности отношений зависят в конечном счете не только от принятия и соблюдения законов, но и от внутренней толерантности людей, образующих общество.

Сложность стоящих перед Россией задач определяется, среди прочего, и тем, что ни принятие новых законов, ни построение рыночной инфраструктуры, ни становление частного бизнеса не создадут современное и развитое общество с сильной социальной защищенностью людей без изменения идейных и социальных ориентиров, без становления новой системы ценностей, для чего необходима последовательная работа многих поколений. Однако эта работа должна быть начата уже сегодня.

6. От формирования и развития рыночной системы - к осознанию ее пределов

Эта мегатенденция взаимозависима с предыдущими, однако осознание ее затруднено прежде всего тем обстоятельством, что становление рыночной системы в России находится в самом начале и мысль о ее пределах выглядит не слишком своевременной. Но есть две другие причины, облегчающие такое понимание - мировой контекст и происходящие в нем процессы, с одной стороны, и особенности российского национального менталитета с его обостренной интенцией к духовности - с другой.

В интеллектуальных кругах и общественном сознании развитых стран Запада все большее распространение и понимание получает находящаяся в явном диссонансе с рыночными концепциями идея о том, что становление нового качества общества как социального целого зависит от преодоления со

506

стояния, в котором человек не воспринимает себя активным носителем своих собственных власти и богатства, а чувствует себя усовершенствованной "вещью", зависимой от внешней силы, которая определяет смысл его жизни (Э. Фромм), т.е. того "отчуждения" (К. Маркс), которое порождено индустриальной рыночной системой. Теоретики постиндустриализма Д. Белл и А. Тоффлер еще в 1970-е гг. констатировали, что "сегодня общества ищут лидерства" не через наращивание массового производства благ, а через максимальное развитие и использование человеческого потенциала, стремятся заместить "экономизированные" ценности и приоритеты "социализированными ".

В наши дни на Западе этот процесс отмечается как на уровне общества в целом, так и на уровне отдельных корпораций, где происходит замена материальных нужд потребностями человека в качестве основного ориентира развития и показателя продуктивности. В результате общество, в котором значительная часть человеческой активности представляется не взаимодействием человека с преобразованной им природой, как это было в обществах индустриального типа, а "игрой между людьми" (Белл), становится способным к более быстрому и сбалансированному развитию [1].

1 См.: Иноземцев В.Л. Теория постиндустриального общества как методологическая парадигма российского обществоведения // Вопросы философии. 1997. № 10. С. 33.

Этапами этого процесса являются разрушение стен между образованием, трудом и досугом; формирование так называемой адаптивной корпорации (термин Тоффлера), отказывающейся от приоритета максимизации прибыли и стимулирующей формирование менее поляризованных социальных структур; повышение роли научно-исследовательских центров и университетов, вокруг^ которых группируется все возрастающее количество людей и где создается все большая доля национального продукта, а также иных неприбыльных организаций, участие в которых носит добровольный характер и которые становятся важными центрами принятия решений и воздействия на остальные социальные институты. Все это отражает тенденцию, вектор движения от экономики, основанной на стихии рынка, к хозяйству, которое носит не плановый, но согласованный характер и в котором мощная социальная политика и поддержка представляются не только органичными, но прежде всего неизбежными. Весьма симптоматичны в связи с этим мысли о пределах рыночных от

507

ношений, высказываемые сегодня людьми, в компетенции которых трудно усомниться - крупнейшим футурологом Тоффлером, патриархом современного менеджмента П. Дракером, живым воплощением информационной революции миллиардером Б. Гейтсом [1].

Поскольку основной чертой современной экономики сегодня является быстрое замещение труда знаниями, в том числе, несмотря на трудности, и в России (разумеется, пока в меньших масштабах), развитие человека становится главным условием любого хозяйственного прогресса. Это дает многим исследователям основания говорить о предстоящей замене трудовой деятельности новым типом активности, отличающимся выраженными элементами творчества, причем в перспективе в массовом масштабе, когда "если не все, то по крайней мере большинство людей станут более креативными в своих действиях, чем они являются сегодня " [2].

1 См.: Вопросы философии. 1997. № 10. С. 33.

2 Hage ]., Powers Ch.H. Post-Industrial Lives: Roles and Relationships in the 21st Century. Newbury Park (Ca), 1992. P. 72.

Новым явлением становится стремление все возрастающего числа людей посвящать значительное время семье, участию в разного рода общественных организациях, самообразованию, спорту, путешествиям и т.п. При этом в конце 1990-х гг. перспективы быстрого профессионального роста - главный мотив деятельности в 1970-е и 1980-е гг.
– уже не привлекают более половины работников, если для достижения подобных целей им пришлось бы проводить меньше времени в кругу семьи и отказаться от привычных увлечений.

Невозможность объяснить эти и другие явления с точки зрения лишь рыночных теорий делает последние недостаточными и подводит к мысли о необходимости придать им совершенно иное измерение, учитывающее новые социальные реалии. И развитый Запад, и переходное российское общество стоят сегодня перед лицом новых изменений, которые несводимы к трансформации прежних порядков и представляют собой формирование принципиально нового социального устройства. Осознание этого обстоятельства заставляет пересмотреть отношение к тем ценностям, которые взяты на вооружение современными российскими реформаторами. Не отрицая необходимости и вынужденности стратегии "догоняющего развития", нужно подчеркнуть, что выбранные ими ориентиры принадлежат индустриальной эпохе,

508

оставляемой позади всем развитым миром. Поэтому тем более губительна легкомысленная деструкция тех немногочисленных элементов постмодернистского сознания (культ образования, технического и художественного творчества, овладение богатствами культуры) и постмодернистской мотивации (труд на благо общества, бескорыстные усилия для пользы дела и ради смысложизненной самореализации), которые десятилетиями культивировались в советском обществе. Тем более опасно пренебрежение к информации и знаниям, которые во всем мире расширяют рамки субъект-объектных взаимодействий и без которых "победивший" в 1917 г. пролетариат навсегда останется тем, чем он был, и никогда не станет тем "когнириатом" (Тоффлер), в который он превращается в развитых странах Запада.

Конечно, в России, в отличие от Запада, эта тенденция едва "проклюнулась", страна решает совершенно другие проблемы. Прежде всего стоит задача снизить давление материальной нужды, только после этого люди перестанут задумываться об удовлетворении базовых потребностей и начнут искать самовыражения вне традиционных и устаревших стереотипов социальной жизни. Поэтому применительно к России сегодня корректнее говорить не о исчезновении материальной мотивации - она как раз остается, - а о проявлении определенного сдвига от максимизации материального потребления к обеспечению более высокого качества жизни и о том, что увеличение денежных доходов сверх определенного уровня не является самоцелью и не оказывает прежнего воздействия на поведение человека.