Чтение онлайн

Пьер размечтался.

– Как-нибудь в субботу я заеду за вами в Люзиньи, и махнем в Бон. Захватим и Жаннетту, раз такое дело.

– Вы приедете за мной на вашей сорокатонке?
– удивилась практичная Маринетта.

– Да нет же! У меня мотороллер.

– На мотороллере мы втроем не уместимся.

Наступило удрученное молчание. Пьер находил, что девушка не очень-то охотно идет ему навстречу. Или наоборот, ей хотелось немедленного осуществления, и потому она сразу увидела реальные препятствия?

– Но потанцевать ведь можно и здесь, - вдруг сказала она, как будто сделала открытие.

Пьер не понял.

– Здесь?

– Ну да, у меня есть транзистор.
– Девушка нагнулась и нашарила в высокой траве маленький радиоприемник.

– А как же решетка?

– Есть ведь танцы, когда друг друга не касаются. Джерк, например.

Она включила приемник. Полилась нежная, медленная музыка.

– Это разве джерк?
– спросил Пьер.

– Да нет, больше похоже на вальс. Попробуем все-таки?

И, не дожидаясь ответа, держа транзистор в вытянутой руке, девушка закружилась на месте под изумленным взглядом Пьера.

– Ну, что же вы? Будете танцевать?

Пьер тоже принялся кружиться, сначала неловко, потом разошелся. Гастон, придя за своим напарником - тот стал глух ко всем гудкам, остолбенел при виде странной и грустной картины: парень и девушка, такие ослепительно юные, вместе танцевали венский вальс, разделенные решеткой и колючей проволокой.

Когда отправились дальше, за руль сел Гастон. Пьер протянул руку к радиоприемнику на приборном щитке. Тотчас зазвучал вальс Маринетты. Пьер откинулся на спинку сиденья, словно витая в блаженных грезах. Ему вдруг показалось, что простирающийся вокруг пейзаж удивительно подходит к этой музыке, как будто что-то общее, родственное есть между Бургундией в цвету и Веной времен империи и Штраусов. Мимо проносились старые дома, приветливые и исполненные благородства, плавные округлости холмов, нежно-зеленые луга.

– Странное дело, - сказал он наконец, - до чего же красивый пейзаж. Десятки раз я проезжал здесь, и никогда не замечал.

– Это все музыка, - объяснил Гастон.
– Знаешь, как в кино. Если хорошо подобрана музыка, сцена куда лучше смотрится.

– И еще ветровое стекло, - добавил Пьер.

– Ветровое стекло? Как это понимать?

– Как-как! Получается, что пейзаж за стеклом, ясно?

– А-а, значит, по-твоему, ветровое стекло для того придумано, чтобы защищать пейзаж?

– В каком-то смысле так и есть. И пейзаж за ним сразу становится красивее. А почему - не знаю.

Но подумав немного, он поправился:

– Нет, я знаю, почему.

– Ну валяй, говори. Почему это за ветровым стеклом пейзаж становится красивее?

– Я, когда был маленький, любил ездить в город, смотреть на витрины. Особенно под Рождество, конечно. На витринах все было так красиво разложено, на бархате, кругом - гирлянды, еловые ветки. А стекло - оно близко не подпускает, не дает потрогать. Когда мы заходили в магазин и просили показать что-нибудь с витрины, все вдруг оказывалось не так красиво. Теряло свою прелесть, понимаешь, что я хочу сказать? Ну вот, а здесь, за ветровым стеклом, пейзаж как будто на витрине. Красиво, и не потрогаешь. Потому, наверно, он и кажется лучше, чем на самом деле.

– Короче говоря, - заключил Гастон, - если я тебя правильно понял, автострада - это красота, но только для глаз. Не стоит останавливаться и протягивать руки. Не трогать, запрещено, лапы прочь!

Гастон умолк. Ему хотелось еще что-то добавить, закончить свою мысль, но он не решался. Зачем так уж обижать малыша Пьеро - зеленый он еще совсем, увалень этот, молоко на губах не обсохло. И все же Гастон высказался.

– Только знаешь что, - произнес он вполголоса.
– Когда ты на автостраде, не только пейзаж нельзя потрогать. Девушку тоже. Пейзаж за ветровым стеклом, девчонка за оградой - все на витрине. Не трогать, запрещено, лапы прочь! Вот тебе автострада!

Пьер и бровью не повел. Его пассивность разозлила Гастона. Он вышел из себя.

– Что, не так, Пьеро?
– рявкнул он.

Пьер вздрогнул и поднял на него растерянные глаза.

* * *

Огромная, неподвижная тень грузовика вырисовывалась на фоне усыпанного звездами небосклона. Кабину освещала слабая лампочка. Гастон, переодевшись на ночь и водрузив на нос очки в металлической оправе, уткнулся в какой-то роман. Пьер, лежа на койке, в конце концов решил узнать, почему напарнику не спится.

– Что ты там делаешь?
– спросил он сонным голосом.

– Ты же видишь: читаю.

– А что ты читаешь?

– Когда ты со мной болтаешь и я с тобой болтаю, так я уже не читаю. Не могу. Нельзя делать все сразу. А пока мы не начали болтать, я читал роман. "Венера песков" называется.

– "Венера песков"?

– Да, "Венера песков".

– А про что это?

– Там дело происходит в пустыне. В Тассилине. Это где-то на юге Сахары. Ну вот, там погонщики караванов. Ребята, которые ведут через пустыню верблюдов, нагруженных разными товарами.

– Интересно?

– Может, кто и не поверит, но чем-то похоже на нас.

– Как это?

– Эти мои погонщики - они идут день-деньской по песку со своими верблюдами. Перевозят товары из одного места в другое. В общем, это и были дальнобойщики тех времен. Или наоборот: мы - нынешние погонщики караванов. Только вместо верблюдов тяжеловозы, вместо пустыни автострада, а так - одно к одному.

– Угу, - пробормотал Пьер сквозь дремоту.

Но Гастон, увлеченный собственным рассказом, продолжал.

– А еще там есть оазисы. В оазисах погонщики делают привалы. Там вода, пальмы, там их ждут девушки. Вот почему роман называется "Венера песков". Это девчонка одна, писаная красотка, она живет в оазисе. Ну, и погонщики, ясное дело, о ней мечтают. Вот, послушай:

"Молодой наездник уже спрыгнул со своего белого мехари - это по-ихнему верблюд - со своего белого мехари и искал Айшу - это ее так зовут, - под сенью пальмовой рощи. Он не мог ее найти: девушка спряталась у колодцев, наблюдая за тщетными поисками юноши через прорезь в покрывале, которым она закрыла лицо. Наконец он разглядел и узнал ее неясный силуэт сквозь ветви розового тамариска. Когда юноша приблизился, она встала, ибо женщине не подобает говорить с мужчиной сидя". Видишь, в той стране женщины знали свое место.

"Айша, - сказал он ей, - восемь дней я брел по камням Тассилина, но всякий раз, когда глаза мои закрывались, не выдержав жара палящего солнца, твое нежное лицо вставало передо мной. Айша, цветок Сахели, вспомнила ли ты обо мне хоть один раз за все это время?"

Девушка откинула покрывало, и он увидел лиловую глубину ее темных глаз и ослепительную белизну улыбки.

"Ахмед, сын Дахмани, - ответила она, - ты говоришь так нынче вечером. Но завтра, с первыми лучами солнца ты поднимешь твоего белого мехари и уйдешь дальше на север, и ни разу не оглянешься. Потому что я знаю: твоего верблюда и твою пустыню ты любишь больше, чем меня!" Ну, что ты на это скажешь?