Чтение онлайн

3. Итак, гром производит этот движущийся воздух (spiritus), когда разрывает облака или пролетает сквозь них; вращение воздуха (spiritus), запертого в облаке, создает мощнейшее трение. Гром есть не что иное, как звук, издаваемый быстро движущимся воздухом, и он не может происходить иначе, как при трении или разрыве.

1. «Необходимый для этого удар происходит и тогда, — скажет [наш оппонент], — когда сталкиваются между собой облака». — Но ведь столкновение происходит неполное: не целое облако сталкивается с целым, а часть с частью. К тому же мягкое звучит, только если сталкивается с твердым: так, прибоя не было бы слышно, если бы волна не сталкивалась с берегом.

2. «Огонь, упавший в воду, — возразит он, — потухая, издает звук». — Против этого я не возражаю — это говорит в мою пользу: ибо в подобном случае не огонь производит звук, а движущийся воздух (spiritus), выходящий через тушащую огонь воду. Уступаю тебе — пусть и возникает, и потухает огонь в облаке — все равно он рождается от движения воздуха (spiritus) и трения.

3. «А разве не может какая-нибудь из падучих звезд залететь в облако и там погаснуть?» — Думаю, что иногда может случиться и такое; но сейчас мы ищем естественную и постоянную причину, а не редкую и случайную. Допустим, я признаю, что ты прав: иногда после грома действительно вспыхивают огни, похожие на падучие, летящие звезды: но гром возникает не из-за них — разве что по чистой случайности гром происходит в то же время, что и это явление.

4. Клидем [343] говорит, что вспышка молнии — не огонь, а пустая видимость. Так ночью остается в воде светящийся след от движения весел. Пример неподходящий. Там свечение является внутри самой воды; а то, которое возникает в воздухе, вырывается и выскакивает из него.

1. Гераклит считает зарницу чем-то наподобие первого нестойкого пламени нашего огня, когда он, пытаясь разгореться, то угасает, то вспыхивает. Древние называли это fulgebra — сполохами. Гром мы называем tonitrua — во множественном числе; а древние говорили tonitrus или tonus — я нашел это у Цецины; он, между прочим, был не лишен дара слова и в свое время мог бы красноречием завоевать себе имя, если бы его не затмила Цицеронова слава.

2. Говоря о сверкании молнии, древние употребляли тот же глагол, что и мы, только мы растянули в нем один слог и говорим fulgere (сверкать) как splendere (сиять); они же для обозначения того, как свет внезапно вырывается из облаков, употребляли обычно краткий средний слог и говорили fulgere.

1. Ты спрашиваешь, что я сам думаю о молнии: ведь до сих пор рука моя служила лишь изложению чужих мнений. Скажу. Зарница — это когда внезапно и широко вспыхивает свет. Случаются они, когда облака разрежены и воздух превращается в огонь, но не находит достаточно сил, чтобы устремиться далеко.

2. Я думаю, тебя не удивит, что движение разреживает воздух, а разрежение воспламеняет; так становится жидким литой снаряд, пущенный из катапульты, и от трения воздуха, словно от огня, роняет свинцовые капли. Оттого-то летом и больше всего молний, что больше всего жара: ведь от трения двух нагретых предметов легче получается огонь.

3. И зарница, которая только сияет, и молния, которая устремляется вниз, получаются одинаково. Но у первой меньше силы, и питания меньше; чтобы выразить мою мысль одним словом, молния — это усиленная зарница. Итак, когда горячая и дымная природа, выделенная землей, попадает в облака и долго внутри них вращается, она в конце концов вырывается и, не имея сил, производит сияние;

4. там же, где у этих зарниц было больше питательного вещества и они вспыхнули с большей энергией, там они не только являются глазам, но и падают на землю.

Некоторые полагают, что молния всегда возвращается назад; некоторые — что она остается внизу, в тех случаях, когда в ней перевесят ее питательные вещества и когда она ударяла вниз с недостаточно большой силой.

1. «Но отчего же молния является внезапно, отчего не горит постоянным непрерывным огнем?» — Оттого, что в своем изумительно быстром движении она одновременно и разрывает облака, и зажигает воздух, а затем, когда движение затихает, и пламя перестает. Ведь бег движущегося воздуха (spiritus) не постоянен настолько, чтобы огонь мог непрерывно распространяться. Всякий раз, как он, бросаясь туда и сюда, с силой воспламенится от этого, он устремляется в бегство; затем, когда он вырвется и битва прекратится, он, по той же самой причине, либо несется до самой земли, либо рассыпается раньше, если был вытолкнут с меньшей силой.

2. «Почему она несется не по прямой?» — Потому, что состоит из движущегося воздуха (spiritu), а он — кривой (obliquus) и извилистый (flexuosus); и потому, что природа зовет огонь вверх, а насилие толкает его вниз, и путь начинает искривляться, в то время как ни одна сила не уступает другой и огонь стремится ввысь, а толкается книзу.

3. Почему часто поражаются молнией вершины гор? — Потому что они находятся напротив облаков на пути падающих с неба молний.

1. Я знаю, чего ты давным-давно ждешь, чего добиваешься от меня. «Я предпочел бы, — скажешь ты, — не бояться молний, чем знать о них все; так что ты других учи, как они получаются; что до меня, то я хочу избавиться от страха перед ними, а не природу их рассматривать».

2. Последую твоему призыву. И в самом деле: ко всякому делу, ко всякой беседе следует примешивать что-нибудь поучительное. Когда мы проникаем в тайны природы, когда рассматриваем божественное, дух должен быть освобожден от своих недугов, должен быть время от времени укрепляем, — это необходимо и ученым, и тем, кто только этим и занимается; не для того, чтобы избежать ударов, — ибо со всех сторон сыплются в нас стрелы, — но для того, чтобы переносить их с мужеством и постоянством. Мы можем не потерпеть поражения; не подвергаться нападениям мы не можем.

3. Впрочем, несмотря ни на что, можно надеяться, что и нападений мы можем избежать. Ты спросишь: «Каким образом?» — Презирай смерть, и для тебя станет презренно все, что ведет к смерти, будь то войны или кораблекрушения, укусы диких зверей или тяжесть внезапно обрушивающихся развалин.

4. Разве они способны сделать что-нибудь большее, чем отделить душу от тела? Но этого никакая осторожность не избежит, никакая удачливость не дарует, никакая власть не добьется. Все эти ужасы случай распределяет по-разному; смерть призывает всех равно; разгневаны боги или благосклонны — приходится умирать.

5. Само отчаяние может придать духу. Трусливейшие животные, рожденные природой для бегства, оказавшись в безвыходном положении, отваживаются со своими невоинственными телами на битву. Нет врага страшнее, чем враг, загнанный в тупик и оттого храбрый: необходимость исправляет труса гораздо решительнее, чем добродетель; иными словами, великий дух и дух отчаявшийся способны отважиться по меньшей мере на равное.

6. Положим, что мы, в том что касается смерти, в положении отчаянном. Да так оно и есть. Так и есть, Луцилий: мы все обречены смерти. Весь этот народ, какой ты видишь, и весь, какой ты можешь вообразить себе где бы то ни было, природа скоро отзовет назад и схоронит — под вопросом только срок, а не суть дела: раньше ли, позже ли, а приходится отправляться туда же.

7. Так что ж? Разве не покажется тебе трусливейшим и глупейшим из людей тот, кто беспрестанно молит об отсрочке смерти? Неужели не стал бы ты презирать того, кто, созданный одним из обреченных на гибель, принялся бы выпрашивать, как благодеяния, позволения подставить шею последним? — Мы делаем то же; умереть позже — для нас вещь драгоценная.

8. Всем вынесен смертный приговор; и приговор этот в высшей степени справедлив и служит обычно величайшим утешением для тех, кому предстоит претерпеть последние муки: у всех нас одна причина, один и жребий. Если бы нас вел на казнь судья или магистрат, мы следовали бы за ним и послушно предстали бы перед нашим палачом; но какая разница, по приказу или по рождению идем мы навстречу смерти?