Филумана
Шрифт:
– Убрать, – приказал цар.
К волхву подскочили, схватили за руки, за ноги… Он не сопротивлялся. Младенческая улыбка не покидала лица.
– Брак между князем Квасуровым и княгиней Шагировой может состояться, – произнес твердый громкий голос со стороны трона.
Я с удивлением перевела взгляд на цара. От его болезненности не осталось и следа. Худой, суровый юноша прямо и уверенно смотрел на меня из-под балдахина. Вихрь его воли вновь загулял по залу.
– Благодарю ваше царово величие… – начал Михаил, склоняя голову.
Но юноша поднял руку, прерывая его: – При условии, что княгиня вернет себе свое слово, которое дала лыцару Георгу Кавустову. Михаил резко поднял голову:
– Княгиня, вы дали Кавустову слово выйти за него замуж?
– Под угрозой смерти. Иначе бы тут не стояла. Что в этом плохого?
– Ничего, любовь моя. Просто мы сегодня же выезжаем в Сурож, оттуда в ваше имение, и вы в лицо Георгу скажете, что замуж за него не выйдете. Так вы вернете свое слово, и после этого состоится наша веселая свадьба…
– Стоп, – сказала я.
Что-то было не так.
Когда Михаил послушно смолк, я закрыла глаза и огляделась. И поняла что.
Смерч царовой воли переместился с той кучки людей, где танцевал до этого. Причем не на другую кучку людей, на которой тоже можно было бы устроиться с комфортом. Он замер посреди пустого пространства. Справа от меня, заслоняя собой высокое окно с прозрачными витражами.
– Нам не нужно для этого никуда ехать, – медленно сказала я. – Ваше царово величие, Георг Кавустов…
Но времени продолжать уже не было. Стрела, пущенная Георгом с крыши кремлевского здания, воздвигнутого напротив царовых покоев, уже летела в меня. Ее ничто не могло опередить. Кроме ликующей мысли Георга («Сдохнешь! Сдохнешь!»), которая летела все-таки быстрее. Ее-то я и услышала.
И, успев только крикнуть:
– Ложись! – упала сама и повалила на ковровую дорожку Михаила, который стоял рядом, преклонив колено.
Звонко тренькнуло разбиваемое стекло, рядом раздался чей-то сдавленный стон, стук падающего тела.
Я подняла голову.
Стрела, пролетев пустое пространство, где только что находились мы с Михаилом, и не встретив нас на своем пути, воткнулась в живот придворному царову оруженосцу, из тех, что строем стояли слева.
– Злодей покушался на царовы покои! – закричала я, вскакивая и показывая в окно. – Вон он! Не дайте уйти!
Смерть одного из товарищей явилась для оруженосцев лучшим стимулом. Уже через пять минут избитый и окровавленный Кавустов висел с заломленными руками пред царовыми очами в железной хватке рынд. Как некогда я висела в руках слуг Георга.
– Зачем ты покушался на царовы покои? – устало спросил его юноша на троне.
Ответ он и так прекрасно знал – не зря же пытался прикрыть от моего внимания смертоносный выстрел Кавустова. Выстрел, который был запланирован на тот случай, если не выйдет номер с волхвом. Выстрел, ради которого Георгу, как я отчетливо видела в кутерьме его мысленных образов, позволили пробраться в царов кремль, помогли выбрать место и время покушения на меня, оказаться незамеченным на крыше палат прямо напротив покоев. Образ цара не фигурировал в голове Георга – разумеется, все было обставлено через доверенных лиц. Но Георг в Вышеградском кремле и пальцем бы не смог пошевельнуть без высочайшей царовой поддержки. Того самого цара, который всегда все про всех знает.
Я не стала дожидаться развязки этой комедии. Перекрывая растерянное блеяние Кавустова, который до сих пор не мог понять, почему проклятая княгиня все еще жива, а его схватили, я громко и четко объявила:
– Лыцар Георг Кавустов! Я не выйду за вас замуж! И, повернувшись к трону, добавила:
– Ваша царова милость дает мне право вернуть себе все земли и всю власть моего отца. Надеюсь, я больше никогда не увижу этого Кавустова. Очень надеюсь, ваше царово величие. Иначе мне его придется убить, и у вас станет на одну действуюшую лыцарову гривну меньше. Вы же не хотите таким образом оборвать еще один гривноносный род?
И, отвесив поясной поклон, я максимально покорным голосом завершила:
– Всегда счастлива служить вашему царову величию!
Повернувшись к окну, я прислушалась. Кажется, начинался дождь. Первый дождь за то время, что я нахожусь в этом мире.
Неделя после венчания, о которой мы договорились с Михаилом, плавно перетекла в медовый месяц. Потом во второй. И я почувствовала, что с каждым днем мне все труднее представить наше с Михаилом расставание.
Потому я, собрав всю силу воли, объявила со всей решительностью: надо идти! Мама заждалась!
Я была неумолима и строга. Михаил только что вышел, понурив голову, чтобы отдать необходимые распоряжения, – ведь еще надо было снять жестяной лист с калитки между мирами. До сих пор мы не прикасались к этой преграде, установленной злокозненным Кавустовым, но теперь, когда решено, что уже завтра я отправлюсь в обратную дорогу…
Хотелось бы, конечно, чтобы и Михаил попал в мой мир. Познакомился с мамой, своими глазами увидел чудеса техники XXI века – да только вряд ли такое удастся. Хорошо б хоть меня калитка назад пустила! А то, не дай бог, сбудется предупреждение Каллистрата об улице с односторонним движением…
Ладно, не будем о грустном. Мы с Михаилом все продумали. Хватит уже этому миру пребывать в состоянии спячки, постепенно переходящей в умирание.
Здесь неэффективны металлы? Человечество в моем мире изобрело массу всякой всячины, заменяющей металлы! Пластмасса, другие полимеры, сверхтвердое стекло, в конце концов! Есть где разгуляться.
Моей главной задачей —там, у себя, – будет набрать побольше всяких энциклопедий, справочников, технических пособий, образцов искусственных материалов. А уже здесь, на месте, мы с Михаилом подключим Каллистрата и разберем, что пригодится, а что – нет.
Кому, в конце концов, этот мир должен принадлежать? Нам, людям? Или нечисти? Или кому-то третьему? Вопросы теоретические. Сколько научно-исследовательских институтов должно работать, чтобы дать на них внятный ответ? А я… Что могу я? Попытаться. Попробовать хоть чуть-чуть улучшить жизнь людей в этом, чужом для нас, мире, продуваемом злым ветром неизвестных физических констант…
В зеленом сумраке парка по листьям мерно постукивал дождик. Даже через стекло одуряюще пахли мокрые фиалки. Птицы смолкли, только издалека неслось одинокое монотонное кукование.