Финское солнце
Шрифт:
Стараясь разнообразить культурную жизнь Нижнего Хутора, Викки устраивала тематические экспозиции. Однажды она решила устроить выставку в честь великого финского химика Юхана Гадолина и ради такого дела отправилась в Швецию, в заповедник близ Иттербю, где Юхан когда-то нашел камень, который назвал иттербенитом. Позже этот минерал переименовали в гадолинит. А примечателен этот камушек был тем, что при исследовании его Юхан обнаружил неизвестную до тех пор смесь окисей редкоземельных металлов. Из этой смеси Юхан выделил новый элемент, вошедший в таблицу Менделеева под названием «иттрий». А спустя несколько лет французский химик Жан де Мариньяк в этой же окиси нашел другой металл и назвал его в честь великого Юхана гадолинием. Хотя поэтичнее было бы «юханий».
И вот Викки, ступая по следам местных великих химиков, отправилась в те же самые редкие земли и надыбала в заповеднике точно такой же камень. Она уговорила хранителей заповедника выдать разрешение на его вывоз. Камень она выставила в библиотеке в рамках специальной экспозиции для детей. Так Викки хотела популяризировать химию, к которой, похоже, сама была неравнодушна. И вдруг к рыжему замшелому камню выстроилась очередь из хуторян, решивших, что он священный и чудодейственный. Поволжские финны издревле поклонялись не только животным, птицам и рыбам, но и деревьям. Особенно ценили ель-праматерь, липу-мать, дуба-отца и березу-невесту. Что уж говорить про покрытый мхом камень! К тому же по городу ужом пополз слух, что булыжник взят из священного заповедника, со дна озера, в котором прячется Хутор Верхний. И что этот камень сделал счастливыми, известными и богатыми уже многих людей. Так, например, один бедный химик мучался-мучался, химичил-химичил, а потом благодаря этому камню взял и переехал в Париж, в тамошнюю Академию наук.
«Все люди как люди, везут шмотки, а я перла через границу в чемодане увесистый камень, – с юморком рассказывала Викки всем желающим. – И что в итоге? А ведь я всю жизнь мечтала избавить поволжских финнов Усикаупунки от языческих предрассудков!»
Но писателю Оверьмне было не до чужих историй. Он сам придумывал истории. Взяв толстую и тяжелую, как камень, книгу Туве Янссон, он уселся у окна и принялся за чтение. Через несколько абзацев он наткнулся на фразу, от которой сердце застучало чаще.
«Ужасно, как подумаешь, что все великие люди умерли! Александр Македонский, Наполеон и все остальные… Да и мне что-то нездоровится», – прочитал Оверьмне и почувствовал легкий приступ клаустрофобии.
«А ведь действительно! – разволновался он. – Даже великие умирают. И я когда-нибудь умру в череде этих великих. Смерть неизбежна для всех, и единственное, что нас ждет в будущем, это тяжелый могильный камень, который будет давить на крышку гроба, пока мы будем распадаться на химические элементы».
Ища спасения от клаустрофобии, Оверьмне глянул в окно на еловый сквер и увидел Антти, сидящего под елью-прародительницей. «Удивительно, что Антти не на работе», – подумал Оверьмне. Но еще удивительнее было, что Антти уже несколько часов сидел на лавочке в еловом сквере. И что он там только высиживал?
А пока Оверьмне, прижавшись лбом к стеклу, внимательно разглядывал Антти, сам Антти, сидя на лавочке, прижимался спиной к священной ели, прося праматерь всех поволжских финнов о заступничестве и помощи. Сидя вот так и черпая силы от старой ели, Антти вспоминал, как его мать все мечтала и мечтала о лучшей доле. Рвала жилы, работая с утра до ночи, да так ничего и не нажила, кроме неизлечимых болезней и преждевременной старости.
Думая про покойную мать, вспоминая, как она гладила его по голове, когда он болел, Антти вдруг ощутил озарение. Словно невидимая молния прошла через ствол к его позвоночнику. Он вдруг ясно понял, что от его затеи не будет никакого толка: экологию поволжские финны уважают, но зеленой партии вовек не получить большинства в городском парламенте, поскольку, выбирая между экологией и тривиальными удобствами, поволжские финны всегда предпочтут последние. А всё потому, что финны, как и другие народы мира, движимы ложной мечтой.
Каждый поволжский финн в глубине души надеется, что он какой-то особенный, какой-то избранный. Что он не такой, как все, и уж его-то жизнь сложится как-то по-другому. Что ему обязательно улыбнется удача и сбудутся сокровенные желания. Что он непременно уедет жить в Париж, например, оставив этот захудалый край с блеклой унылой природой, с сумрачными елями, дряхлыми липами и невыразительными березками. Нужно только еще немножко потерпеть, еще чуть-чуть постараться и в очереди постоять. Потому что в самом конце череды трудностей и препятствий мерцает хоть какая-то мечта. А мечта суть отраженное «эго». И каждым финном движет именно собственное «эго», а не чувство единства с природой и братьями своими меньшими, не ощущение связанности всего со всем, от еловой иголки до беличьего ушка.
Человек никогда не откажется от машины, как хотелось бы Антти, потому что машина позволяет ему жить ловчее, перемещаться быстрее и потреблять больше. А его сослуживцы никогда не откажутся от работы, несмотря на кризисы, потому что кризис капитализму не помеха. Капитализм постоянно пребывает в кризисах и столь же постоянно, как Иван-дурак какой-нибудь, выходит из них добрым молодцем.
Империя Хаппоненов пребудет вечно, их капитал будет умножаться и распространяться, чтобы приблизить мечту каждого обывателя Нижнего Хутора. Здешние жители рождены быть потребителями. А потребительство – самая эффективная идеология. Точнее, единственная эффективная из оставшихся на планете. За это, за неприкрытое потребительство, человек и был изгнан из рая, или, как говорят финские старики, из Верхнего Хутора со священными деревьями.
«И с тех пор как нас изгнали из рая с его молочными реками, кисельными берегами и сочными наливными яблоками, – рассуждал дальше Антти, – мы все подсознательно стремимся туда вернуться. Рай – всеобщая наша мечта. Но стремимся мы туда странным путем: через потребительство и эгоизм. Да и я, работая на Хаппоненов, способствую росту и процветанию потребительства и эгоизма. Я – одно из звеньев в безнадежно замкнутой цепи хаппоненовской империи».
Антти вспомнил самодовольную и алчную Кайсу, из-за которой погиб его друг Рокси. Кайсу, которую желают все мужчины и которой достается все самое лучшее. Кайсу, которая взыскует, жаждет, алчет всего, что только есть в подлунном мире, но, даже получив вожделенное, не успокаивается. Ибо есть удовольствие, но нет удовлетворения. Удовлетворил ее раз, удовлетворил два, выбился из сил и ушел с головой в бездну – в утиль. Сколько мужчин так вот сгинуло?
А потом Антти вспомнил фею Ювенале, о которой тоже мечтают многие и которая являет на земле ангельский образ. Они вдвоем и поддерживают в напряжении это поле, это движение людей от витальности «эго» к мерцающей надежде. А кроме этого самого «эго», состоящего из алчущей энергии, взятой от земли, и призрачной мечты, данной от неба, у человека ничего и нет. Но чем дальше человек от мечты, тем больше он ее желает и тем больше начинает производить и потреблять, одновременно разрушая райскую природу.
«Хаппонены не случайно назвали свою торговую сеть «Детский мир и рыбки». Именно золотые рыбки осуществляют любое желание человека, по-детски не знающего меры», – осенило Антти, хотя сидел он не под яблоней, а под старой елью, да и звался не Ньютоном. И тогда Антти понял, что бороться с капитализмом, построенном на буржуазной революции и этике протестантизма, языческий мир не сможет. И свалка за городом, растущая как на дрожжах, – лучшее тому подтверждение.
«Но как одолеть эту чуму? – спросил Антти великую праматерь. – Как уберечь землю от этой нечисти? От смрадной свалки, которая поглощает все живое, а?»