Чтение онлайн

Однажды Фьора уже считала своего мужа мертвым. Это было после битвы при Грансоне, когда многие видели, как Филипп до Селонже упал поверженный на поле битвы. Возможно, где-то в самой глубине ее души теплился слабый луч надежды: в сражениях случается, что смертельно раненный, которого бросили умирать, каким-то чудом возвращается к жизни. Именно это и произошло с Филиппом: случай привел к нему Деметриоса Ласкариса, одного из лучших лекарей христианского мира. Благодаря этому Фьоре посчастливилось вновь увидеть своего суп — , руга, вернувшегося к ней живым и невредимым. Но какая же надежда, пусть даже самая безрассудная, может оставаться после приведения в исполнение смертного приговора? Глубоко опечаленная Леонарда старалась успокоить Фьору, которая, по-видимому, все глубже погружалась в пучину своего горя и не слышала слов утешения своей старой гувернантки. Казалось, ее душераздирающие рыдания никогда не прекратятся. Может, она надеялась, что вместе со слезами из нее выльется вся кровь, а затем и сама жизнь?

Она плакала всю дорогу, а как только слезы иссякли, тело ее снова начали сотрясать спазмы. Как раз в это время Этьен и Флоран в сопровождении растерявшейся и ничего не понимающей Перонеллы перенесли ее в спальню и уложили на кровать, Ненадолго забывшись во сне, Фьора постепенно стала успокаиваться. Однако то состояние прострации, в которое она теперь впала, было, наверно, еще более пугающим, чем случившийся накануне взрыв отчаяния. В течение многих часов лежала она не шелохнувшись, ко всему безучастная, уставившись в одну точку где-то над пологом, которым была завешена ее кровать. Дыхание ее было слабым и прерывистым. Леонарда с разрывающимся от боли сердцем прислушивалась к нему и ужасалась при мысли, что ее малютка Фьора, не дай бог, вот-вот потеряет рассудок.

Пришлось рассказать о случившемся Перонелле, и та предложила немедленно разыскать настоятеля монастыря Сен-Ком, который был учеником и последователем их святого покровителя. Он пользовался репутацией человека, врачующего душевные недуги и изгоняющего дьявола.

Эти последние слова не понравились Леонарде.

— У нас совсем другой случай! — сказала она сухо. — На нашу молодую госпожу обрушилось огромное несчастье. Под его влиянием она может лишиться рассудка. Этой ночью я посмотрю за ней, и, если назавтра она будет все в том же состоянии, тогда мы посмотрим, что можно будет сделать. Сегодня вечером мы ограничимся тем, что заставим ее выпить немного липового отвару с медом.

Добрая женщина покорно стала готовить все необходимое, а Леонарда тем временем устроилась у кровати Фьоры. Она поступала так довольно часто, когда в детстве та болела или просто была сильно возбуждена, — и, взяв ее лежавшую на покрывале руку, поднесла к губам, не пытаясь больше скрыть слез, которые она все это время сдерживала.

«Боже, — мысленно молила она, — не забирай ее у меня, заклинаю тебя! Не позволяй ее сознанию отправиться вслед за тем, кого она так любила, не дай погрузиться ей во мрак безумия. Вспомни о ребенке, который должен родиться и у которого уже нет отца. Не лишай же его матери! Я знаю, что она еще будет страдать, знаю, что она на пороге новых тяжких испытаний и что милосерднее было бы лишить ее разума, но…»

Ей пришлось прерваться, когда Фьора застонала. Леонарда подняла голову и увидела, что та смотрит на нее расширенными от страха глазами.

— Мне больно! — прошептала она — — Как от удара ножом, вот здесь, внизу живота!

Она была захвачена врасплох этой острой и внезапной болью, которая вновь вернула ее к жизни. Чтобы избавиться от боли, Фьора повернулась на бок и поджала ноги, но боль не отпускала. Она распространялась внутри ее обжигающе горячей волной, и Фьора, которая была все еще в плену своей скорби, не могла понять, откуда она исходит.

Леонарда, отбросив одеяло и простыню, уже осматривала ее, осторожно ощупывая раздувшийся живот. Взгляд Фьоры молил о помощи, а сама она напоминала сейчас затравленного зверька.

Под руками Леонарды боль вдруг утихла, одновременно Фьора почувствовала, что простыни под нею стали влажными…

— Что… что со мной? — испуганно прошептала она. Ей показалось, что, несмотря на текущие по щекам Леонарды слезы, лицо ее просветлело.

— Ничего, моя голубка, ничего страшного, так и должно быть! Скоро появится ребенок. Вам понадобится капелька мужества.

— Мужества? У меня его больше нет и, наверно, не будет никогда! Филипп! Мой Филипп!

Боль внезапно вернулась, мгновенно вытеснив скорбь, заставила Фьору испытать страшные физические муки, через которые проходят все роженицы. Перонелла, вошедшая с липовым отваром, с первого взгляда поняла, что происходит.

— Ребенок? — воскликнула она радостно. — Сейчас я приготовлю все, что нужно!

Она немедленно принялась растапливать в комнате камин и затем поставила на огонь котел с водой. На кухне тоже грелась вода. Перонелла подумала, что она всегда пригодится. После этого она согрела простыни, чтобы заменить ими те, на которых лежала Фьора, и приготовила чистое белье, полотенца, салфетки. А Леонарда по-прежнему оставалась в изголовье роженицы, которая, ухватив ее за руку, не хотела от себя отпускать.

Как долго длился этот нежданно налетевший и подхвативший Фьору шквал страданий? Она не могла этого определить, но ей показалось, что целую вечность. Время как будто растворилось, а вместе с ним и память обо всем, кроме мучительной боли, терзавшей ее тело. Исчезла даже скорбь. И только боль ни на минуту не отпускала ее.

Ребенок, словно исполин, разбивающий стены своей темницы, принялся сокрушать внутри ее все перегородки, чтобы скорее выйти на свет. В этом океане невыносимых мучений только заботливое лицо Леонарды, освещенное бликами пламени из камина, рука Леонарды, крепко державшая ее руку, и голос Леонарды, тихо произносивший ободряющие слова, помогали ей сохранять силу духа.

Фьора уже не кричала, но с ее пересохших губ, которые Перонелла время от времени смачивала водой, продолжали срываться стоны. Она задыхалась от этой неиссякаемой боли, которую нельзя было прекратить ни силой, ни волшебством, ее надо было вытерпеть, подождать, пока не наступит естественная развязка. Временами Леонарда прикладывала к ее покрытому бисеринками пота лбу полотенце, смоченное в настойке «венгерской королевы». Ее освежающий запах возвращал на время роженицу к жизни, а затем боль вновь брала свое, снова погружая Фьору в пучину страданий.

Изнуренная накануне рыданиями, Фьора отчаянно хотела предаться своей усталости и отдохнуть, совсем немного, чуть-чуть. Ей так хотелось спать!.. Спать! Отрешиться от страданий, забыться… Господи, прекратится ли когда-нибудь эта ужасная боль? Дадут ли ей немного поспать?

Перонелла, знавшая решительно все, что нужно было делать в этих случаях, осматривала время от времени Фьору, которая каждый раз умоляла оставить ее в покое. Затем она сообщала Леонарде на ухо о тех признаках, которые, по ее мнению, свидетельствовали о близком исходе.

Под утро молодая женщина, обессилев, начала уже терять сознание. Тогда Перонелла велела ей собраться с силами и поднатужиться.

— Я не могу… не могу больше… — всхлипнула Фьора. — Дайте мне умереть!

— Вы не умрете, а через несколько минут уже появится ребенок. Еще немного мужества, моя милая!

Мужества? Фьора забыла теперь, что это такое. Тем не менее она почти инстинктивно повиновалась. И вдруг ее пронзила боль, еще более острая, чем прежде, от которой она издала ужасный крик, почти завывание.