Чтение онлайн

После этого сели забить фишки.

— Ну, значит, главк против отделения, — заметил Кулинич, оценив рассадку соперников за столом. Сам он очутился напротив Муравьева, а Иванову выпало играть в паре с Пчелкиным.

Согласно старой русской традиции, опера каждый день на работе "забивали фишки". А в свободное время, за фишками, естественно, обсуждали служебные вопросы.

— По делу еще кучу справок собирать. Иван, ты нам окажешь содействие?

— Вы думаете, у меня нет дел кроме вашего? — парировал Иванов. — Вот хотя бы аналогичное убийство-бытовуха на площади Восстания. Одного МИДовского чиновника прирезали. Так я практически в одиночку все раскрыл! Там, кстати, тоже вони много было, с Минобороны один генерал-лейтенант все наезжал, но, конечно, с вашим демократом не сравнить.

####

— Жбан его в суд все же загнал.

####

— "Рыба"! — торжествующе провозгласил Иванов, грохнув по столу костяшкой. — Считайте фишки!

Кулинич разочарованно вывалил на стол содержимое своей ладони. Взглянув на фишки партнера, он присвистнул.

— Это наша "рыба".

— И нам, кажется, хватает, — заглянул Муравьев в "пулю".

Через месяц, пасмурным декабрьским утром в старинном особняке, что живописно красовался на высоком холме над Москвой-рекой, слушалось дело по обвинению гражданина Гринберга Руслана Аркадьевича в совершении умышленного убийства без отягчающих обстоятельств.

Народу в зале было достаточно много — человек двадцать. Пришли несколько студентов. Хотя ажиотаж давно прошел, и Киндер решил не поднимать шумиху вокруг процесса, здраво рассудив, что популярности СД это не добавит, кое-кто из его соратников, которых не удалось убедить, развесил объявления о предстоящем судебном заседании. В итоге собралось несколько любопытствующих. Слава богу, обошлось без журналистов.

В первом ряду сидел Иванов, с профессиональным интересом наблюдая за работой адвоката. Виталий Ноевич Зверев с таким видом, как будто только что нашел на дороге тысячу долларов (возможно, именно так и случилось), перебирал толстую пачку бумаг, то и дело рисуя на них какие-то пометки или отчеркивая отдельные фразы желтым фломастером.

А возле окна устроился на первый взгляд ничем не примечательный мужчина средних лет. На второй, более подробный взгляд он также ничем не выделялся, и это обстоятельство бросалось в глаза. Хотелось сказать, что он "в штатском", хотя никто вокруг тоже форму не носил. На протяжении всего заседания он сидел неподвижно и не выказывал абсолютно никаких эмоций.

Из официальных лиц в зале первой появилась секретарь суда — ухоженная семнадцатилетняя дама с видом Снежной Королевы. Усевшись за свой столик, она разложила целую пачку бумаг и начала непонятно что строчить в блокноте.

Затем появился милицейский сержант из конвойной роты. Окинув зал беглым взглядом, задержавшимся на секретарше, он вошел и направился проверить окна. Проходя мимо секретарши, сержант положил ей руки на плечи, нагнулся и прошептал на ухо что-то, по его мнению, ласковое, а судя по выражению лица секретарши, весьма похабное. Она пискнула и передернула плечами. Сержант ухлестывал за нею давно и при этом не отличался изысканностью манер. К примеру, он полагал комплиментом ущипнуть даму за попку, что, однако, не совпадало с ее представлениями. От другого секретаря, Мариночки Тузовой он уже разок получил за такой "комплимент" профессиональный пинок по голени, после чего она ему разонравилась.

Оставив секретаршу, конвойный сержант направился к "скамье подсудимых" обыкновенной деревянной банкетке с поставленным перед ней ученическим столом. Он заглянул под банкетку в поисках припрятанных записок и сунул руку в стол.

Резкий металлический щелчок, нечленораздельно-матерный вопль сержанта и сдавленное хихиканье секретарши прозвучали одновременно. Конвоир выдернул из-под крышки стола руку, на которой болталась хорошо известная и достаточно примитивная по конструкии адская машина, именуемая по традиции мышеловкой. Он злобно покосился на Снежную Королеву, швырнул в нее мышедавку и с грохотом вышел. С задних рядов послышались аплодисменты. Секретарша торжествующе посмотрела ему вслед, смахнула со своего стола мышеловку и поправила юбку, подтянув ее повыше.

В зал ввели Гринберга. Один сержант шел впереди арестанта, второй сзади. Инвалид мышеловки появиться в зале второй раз не рискнул. Гринберг несколько недоуменно покосился на студентов, еще больше развеселившихся при виде его "матросской" походки. В изоляторе Гринбергу пришлось самому сходить туда, куда он по недомыслию послал своих сокамерников. После процедуры его стали посещать философские мысли о бренности всего сущего.

Он проследовал на банкетку подсудимых и примостился на краешке. К подсудимому тут же бросился Зверев и стал что-то быстро объяснять, показывая отчеркнутые места в бумагах.

Предстоящий процесс волновал Виталия Ноевича. Всего три дня назад в этом же зале на глазах судьи его личность подверглась неслыханному оскорблению. Виталий Ноевич защищал клиента по привычному делу об изнасиловании. И столь же привычно сказал, в своей защитительной речи, что "обвинение опирается только на нетрезвые показания обколотой девицы с подмоченной репутацией". Дальнейшая речь была прервана громовой оплеухой. Обколотая свидетельница с подмоченной репутацией работала в одном из лесных лагерей и прекрасно знала, как обходиться с хамами. Защитительная речь была сильно скомкана и прозвучала весьма шепеляво. Самой же обидной для Виталия Ноевича стала реплика председательствовавшей судьи Пельшер: "Целиком присоединяюсь!"

Ленинский район — это была не его территория. По хорошему, следовало бы отказаться от подобного дела. Среди московских адвокатов не принято браться за дела, которые слушаются не в "своем" суде. И дело вовсе не в разделе рынка. Со "своим" судьей всегда можно если не договориться, то, по крайней мере, четко предсказать исход процесса. Не зная заранее приговора, адвокату весьма затруднительно строить финансовые отношения с клиентами. Несколько спасал положение лишь внеочередной отпуск судьи Пельшер.

Судья Мария Пельшер вела дела непозволительно вольно. Зам. председателя суда решил провести с молодой коллегой разъяснительную беседу, выбрав для этого совместную поездку в один дом отдыха. Однако Мария ехать отказалась. Ее дедушка, когда-то сталинский сокол, а ныне скромный председатель Комитета партийного контроля, пригласил внучку отметить его девяностый день рождения на государственной даче. Употребив весь запас валидола в кабинете председател суда, зампред решил впредь не связываться и лишь старался деликатно отводить именитую внучку от наиболее каверзных дел. Вот и на этот раз, поинтересовавшись мнением Марии Яновны, как она намерена разрешать дело Гринберга и услышав в ответ твердое "По закону!", зампред горячо похвалил такую принципиальность и поспешил предоставить Марии от греха очередной отпуск. Процесс Гринберга был поручен старому проверенному кадру — товарищу Бугаевой, не замеченной в родственных отношениях с деятелями международного коммунистического движения.

Кстати, различные сыновья-кумовья имели с точки зрения начальства и положительные стороны. Можно, например, вспомнить опера одного из райотделов.

Его так и звали за глаза — "Сын". Кто именно его папа, знали не все, но значительность родителя была подтверждена одним любопытным случаем. Как-то коллеги намеревались предпринять достаточно смелую акцию — обыск в доме одной шишки районного масштаба. Все необходимые формальности в прокуратуре были выправлены, но… Кроме "буквы закона" есть еще и "генеральная линия". Поэтому с собой на операцию зазвали Сына — под предлогом получения им опыта расследования сложных дел. Опасения оказались не напрасны и опревдались на все двести процентов. В разгар обыска прибыл сам второй секретарь Московского областного комитета партии и начал всех строить. В разгар его речи на тему "Да как вы посмели!" вперед выдвинулся опер по прозвищу Сын и вежливо, но твердо послал товарища второго секретаря достаточно далеко. Тот захлебнулся от ярости, ибо видел такую наглость первый раз в жизни. "Я — второй секретарь Обкома!" — заорал он. "Не волнуйтесь, — парировал опер, — это ненадолго"