Физиогномика и выражение чувств
Шрифт:
Чтобы получить понятие о той быстроте, с какой пополняются пробелы, оставленные невежеством прошлого, стоит только сравнить таблицу II в сочинении Лебрёна, где изображено внимание, с прекрасной монографией относительно того же явления, составленной недавно Павлом Риккарди из Модены [81] .
Лебрён показывает нам лицо, нарисованное, правда, с большим искусством, но которое совершенно одинаково могло бы выражать как подозрение, так и желание. Аналитический диагноз заключается у него в следующих четырех строках:
81
Paolo Riccardi, Studio sill' Attenzione.
Признаки внимания состоят в том, что брови опускаются и приближаются к носу, зрачки устремляются на данный предмет, рот открывается, особенно его верхняя часть, голова немного наклоняется или становится неподвижной, не представляя никаких других замечательных изменений.
Следующая таблица может, однако, служить как бы введением к нашему исследованию.
С первого момента жизни, когда в мозговых клеточках начался процесс мышления, мысль не прекращает своей деятельности до последнего нашего вздоха. По всей вероятности, она продолжает работать даже и во время сна, и если многие люди воображают, что они ничего не видят во сне, то это зависит лишь оттого, что утром ими забываются туманные образы ночных сновидений. Разбудите человека внезапно и заставьте его обратить внимание на состояние своего сознания в эту именно минуту, – и почти всякий вам скажет, что ему что-нибудь снилось. Я часто проделывал этот опыт над самим собою и над другими, и он постоянно приводил меня к одному и тому же результату.
Эта непрерывность мысли выражается на человеческом лице слабой мимикой, которая ускользает от внимания потому только, что она постоянно и тесно связана с другими характерными признаками, отличающими лицо живое от мертвого. Основные черты всякого умного лица заключаются в известной живости глаз, в известной быстроте сокращения лицевых мускулов; и коль скоро этих признаков не достает, мы говорим, что такое-то лицо имеет выражение глупое. К этому предмету мы возвратимся при разборе критериев, служащих для оценки человеческого лица с точки зрения умственной и нравственной [82] .
82
В четвертом томе своей обширной «Физиономической библии» Лафатер поместил множество прекрасных рисунков, изображающих тупых людей, – снятых с натуры или заимствованных у Гогарта. Могло бы показаться невероятным, что небольшое число штрихов пера, не покрывающих даже поверхности одного су, способны с такою отчетливостью изобразить идиотизм и тупоумие.
Согласно знаменитому швейцарскому физиогномисту, наиболее характерные признаки тупости следующие:
a) лоб – почти совершенно вертикальный;
b) непомерная длина лба;
c) лоб, более или менее выдающийся в верхней своей части;
d) лоб, чересчур откинутый назад и выпуклый в области бровей;
e) сильно вогнутый нос ниже середины профиля;
f) слишком большое расстояние между носом и ртом;
g) мягкая и отвислая нижняя губа;
h) расслабление или морщины в области подбородка и челюстей;
i) слишком маленькие глаза, так что белки их едва заметны, особенно если к этому присоединяется большой нос и нижняя часть лица оказывается пассивной, а глаза окружены маленькими, но очень глубокими морщинами;
к) голова, откинутая назад и обезображенная двумя зобами, особенно если один из них поднимается вверх к щеке;
I) косая и принужденная улыбка, от которой не могут отделаться и которая вошла в привычку, является несомненным признаком лживости и резко выраженного слабоумия, или, по крайней мере, тупого озлобления.
m) слишком округленные и сближенные черты лица придают физиономии глупое выражение, и в этом случае действительность почти всегда оправдывает внешние приметы;
n) носы вздернуты, с чересчур узкими или чересчур широкими ноздрями, а, также слишком длинные носы, не пропорциональные остальным частям лица, указывают обыкновенно на слабое развитие умственных способностей.
Непроизвольные судороги и конвульсивные движения рта, дрожание различных частей тела, их твердость или чрезмерная мягкость, сплющенность или округленность очертаний, слишком сильная напряженность или крайнее их расслабление, какая-то странная смесь утонченности и пошлости, – одним словом все возможные несоответствия указывают на внешнее несовершенство и вместе с тем служат признаками несовершенства внутреннего: в них одновременно следует видеть известный знак и нечто обозначаемое.
Не смотря на то, что это пишет Лафатер, сколько тут, однако, неопределенности, сколько астрологического и каббалистического произвола! Нет ни одной строки, которая не противоречила бы другим, хотя в каждой из них содержится известная доля правды.
Определение посредственного человека, которое мы встречаем дальше у этого автора, оказывается гораздо более удачным. (Рис. IV, стр. 16).
«Тот, кто не поражает нас ничем, кто ни привлекает нас к себе, ни отталкивает, не вызывает в нас скуки, но и не приводить в восторг, не возбуждает в нас ни симпатии, ни отвращения, кто недостаточно богат, для того чтобы давать свое, но и не настолько силен, чтобы отнимать чужое, кто оставляет все на своем месте, кто сам не производит ничего, но и не обладает «достаточным умением», чтобы пользоваться плодами труда других, – тот принадлежит к многочисленному классу людей посредственных».
Очевидно, что тот, кто сумел нарисовать такой портрет среднего человека, сам ни в каком случае не относится к этому типу, хотя автор и прибавляет: «Эти посредственности безусловно необходимы, для того чтобы поддерживать, утверждать и выполнять идеи творчества. Только безумец способен их презирать, только нечестивый и злой может считать их бесполезными…»
Умственная мимика всегда проявляется в сфере головы, служащей средоточием мысли, и в области глаз, представляющих собою главное ее орудие. Для того чтобы в этом убедиться, стоит только сравнить лицо безглазого слепца с лицом такого человека, у которого есть глаза, хотя и утрачено зрение. Первое из них всегда будет казаться более тупым, нежели второе. Хотя при известном навыке и удается понимать мимику рта, которая заменяет в этих случаях выражение глаз, тем не менее, лицо, лишенное глаз, наводит на нас какой-то страх и сильно напоминает выражение трупа.
Если бы нужно было отмежевать на лице возможно меньшее пространство, в котором сосредоточивается выражение мысли, как в главном центре, то я бы указал на небольшую площадку, занимающую лишь несколько квадратных сантиметров и расположенную над и между бровями; здесь именно появляются вертикальные морщины, так хорошо изученные Дарвином и служащие выражением нахмуривания бровей. Последнее, вследствие сокращения своих мускулов, взаимно сближаются и нависают, причем между обеими бровями образуются более или менее глубокие складки. Напротив, под влиянием страдания внутренние части бровей приподнимаются, при этом образуется множество поперечных морщин.
Мышца, нахмуривающая брови, была названа Дюшеном мышцей размышления, и хотя его теории не выдерживают критики, однако справедливо, что первый жест напряженного внимания и размышления заключается именно в нахмуривании бровей, и что это движение наблюдалось даже у австралийцев, кафров, малайцев, индусов и гуронов. По мнению Дарвина, происхождение этого характерного жеста весьма понятно, так как он напоминает первые впечатления чего-то неприятного, а в течение известного времени наблюдать или размышлять, как известно, бывает трудно и даже болезненно. По Дарвину, здесь можно видеть также проявление атавизма – наследие того отдаленного времени, когда необходимо было всматриваться вдаль, чтобы заметить свою добычу или быть наготове против опасности.
Это объяснение, хотя и остроумно, без сомнения несколько натянуто. Напротив, я думаю, что здесь просто дело идет о переходе сочувственного возбуждения на смежные части, на подобие тех проявлении мимической симпатии, которые имеют место при половых и гастрономических волнениях, а именно в мускулах, соседних с центрами волнения, хотя движения эти и не приносят прямой пользы при удовлетворении наших потребностей.
На мой взгляд, акт нахмуривания бровей имеете такое же значение, как и широкое открывание глаз в то время, когда мы слушаем чтение прекрасного поэтического произведения.
Внимание состоит в напряженном и видимом обращении одного или нескольких наших чувств к предмету внешнего мира, или же в незримом направлении нервных центров на какое-нибудь явление жизни внутренней или психической. Слово «внимание» я буду применять к ощущениям или к явлениям чувствительности внутренней или общей, а слово размышление – при исследовании чисто психических явлений.
Мы можем обращать внимание на различные ощущения вкуса, обоняния или осязания; но мимика бывает гораздо выразительнее в тех случаях, когда органами, воспринимающими впечатления внешнего мира, служат глаз и ухо. При зрительном внимании все тело наклоняется вперед, глаза становятся неподвижными, и кажется, будто деятельность всех мускулов шеи и туловища состоит только в том, чтобы направлять орган зрения и приближать его к тому предмету, который мы желаем внимательно рассмотреть.
При внимании слуховом, мы сначала вытягиваем голову в ту сторону, откуда слышится звук, и затем наклоняем ее к одному плечу (чаще всего в левую сторону), как будто хотим слушать только одним ухом.
Этот весьма характерный жест, который можно наблюдать ежедневно в театре, заслуживает более внимательного изучения. Было бы очень интересно исследовать, каждый ли из нас приближает к звуку то ухо, которым он лучше слышит, или наоборот, мы только стараемся при этом воспринять ощущение исключительно лишь одним слуховым органом, подобно тому, как это часто бывает со зрением.
Таблица 5
Различные выражения: а – презрение, б – боязнь, в – удивление, г – лицемерие, д – тупое лицо, ж – интеллигентное лицо.
Внимание, относящееся к трем остальным низшим чувствам, отличается неясной мимикой, несмотря на то, что последняя часто носит местный характер; нередко она выражается с помощью глаза и уха, хотя бы в это время, не воспринимались ни зрительные, ни слуховые впечатления.
Внутреннее внимание либо состоит только в сосредоточении сознания на каком-нибудь внутреннем, органическом или психическом, явлении, либо оно может возвыситься до сравнения, размышления, одним словом – до мышления. В этих весьма разнообразных случаях мимика бывает, однако, почти одна и та же. Ипохондрик, который прислушивается к движениям своих кишок или своего сердца, внешним видом мало отличается от философа, размышляющего о самосознании.
Как только размышление сделалось напряженным и глубоким, мимика становится почти исключительно отрицательной, точно будто бы вся энергия наша сосредоточилась в головном мозге так, что ее уже не хватает для сокращения небольшого числа мышц или хотя бы одной из них. В самом деле, при этом бровная мышца расслабляется, и взор блуждает, не останавливаясь ни на каком предмете. Мы смотрим то вверх, то вниз, но оба эти противоположные движения, в сущности, имеют одну и ту же цель – по возможности изолировать нас от внешнего мира. Дарвин, Дондерс и Грасиоле исследовали это явление, которое называется обыкновенно рассеянным взглядом. Заметим, однако, что трудно было бы придумать более неудачный термин. Мы называем рассеянным человека, не обращающего ни на что внимания, и вместе с тем говорим о рассеянном взгляде у того, кто погружен в глубокое размышление. И после этого мы еще восхваляем ежедневно достоинства словесной речи – этой бледной и неверной тени нашей мысли.