Чтение онлайн

— Ах, сударь, неужели вам неизвестно, насколько опасно развивать в женщине вкус к пению, обрекая ее при этом на жизнь в четырех стенах?.. Недостает только, чтобы вы кормили ее бараниной и поили водой!

— Моя жена питается исключительно белым мясом птицы, что же до ее времяпрепровождения, то будьте покойны: за концертом следует бал, за представлением в Итальянской опере — раут! Благодаря этому целых полгода супруга моя ложится спать не раньше двух часов ночи. Ах, сударь, какие неисчислимые выгоды таят в себе эти поздние возвращения домой! Прежде всего, каждая увеселительная поездка — не что иное, как мой подарок жене, лишнее доказательство моей предупредительности. Таким образом, мне удается, не говоря ни слова, убедить ее, что с шести вечера, когда мы обедаем и она наряжается, чтобы ехать на бал или в театр, до одиннадцати утра, когда мы встаем, жизнь ее — сплошная цепь забав и удовольствий.

— Ах, сударь, как, должно быть, благодарна она вам за столь наполненное существование!..

— Опасность для меня могут представлять лишь оставшиеся три часа; но ведь ей нужно разучить сонату, повторить арию!.. А разве не могу я предложить ей поехать на прогулку в Булонский лес, опробовать новую коляску, отдать визит и проч.? И это еще не все. Прекраснейшее украшение женщины — изысканная опрятность, и сколько бы времени ни уделяла она своей внешности, старания ее не могут показаться ни излишними, ни смешными; итак, прекраснейшие мгновения дня улетают, пока жена моя занимается своим туалетом.

— Я открою вам один секрет! Вы это заслужили! — вскричал я. — Так вот, сударь, вы сумеете занять ее в течение еще четырех часов ежедневно, если обучите искусству, неведомому изысканнейшим из нынешних модниц... Исчислите госпоже де В*** изумительные предосторожности, изобретенные роскошной, истинно восточной фантазией римских дам, назовите ей рабынь, к услугам которых прибегала в бане императрица Поппея [245] : Unctores, Fricatores, Alipilarili, Dropacistae, Paratiltriae, Picatrices, Tractatrices [246] , наконец, те, что вытирают тело лебединым пухом, да мало ли еще кто!.. Расскажите ей обо всей этой толпе рабынь, перечень которых приводит Мирабо в своей «Erotika Biblion». Пока она будет искать замену всей этой веренице, вы сможете оставаться совершенно покойны относительно ее времяпрепровождения, а заодно не без приятности узрите восхитительные плоды, какие приносит следование системе прославленных римлянок, чьи волосы все до единого были мастерски уложены и благоухали росной свежестью, а кровь обновлялась едва ли не ежедневно благодаря мирре и льну, волнам и цветам, а также музыке, исполненной бесконечного сладострастия.

— Да-да, сударь, — подхватил счастливый супруг, все больше и больше распаляясь, — а что вы скажете насчет заботы о здоровье? Я дорожу здоровьем жены, тревожусь о нем — это дает мне полное право запретить ей выходить из дома в дурную погоду; значит, добрую четверть года я могу чувствовать себя в безопасности. Вдобавок, с моей легкой руки у нас завелся прекрасный обычай: тот, кто уходит из дома, должен непременно зайти к тому, кто остается, нежно поцеловать его и уведомить: «Ангел мой, я ухожу!» Наконец, я позаботился о том, чтобы и в будущем моя жена оставалась вечно прикована к дому, как часовой к будке!.. Я внушил ей безмерное почтение к священному долгу материнства.

— Переча ей? — осведомился я.

— Совершенно верно, — согласился он со смехом. — Я стал убеждать ее, что женщина не способна выезжать в свет, вести дом, следовать всем прихотям моды и любимого мужа и в придачу ко всему этому воспитывать детей... Она отвечала, что, по примеру Катона [247] , который помогал кормилице пеленать великого Помпея, она никому не доверит кропотливые попечения о податливых умах и нежных тельцах крохотных существ, воспитание которых следует начинать с самого нежного возраста. Вы без труда поймете, сударь, что моя брачная дипломатия не принесла бы бóльших успехов, если бы, заперев жену в темницу, я не прибегал бы к невинным ухищрениям макиавеллизма, а именно, не напоминал бы ей поминутно о том, что она вольна поступать, как ей вздумается, и не спрашивал бы всегда и обо всем ее мнения. Поскольку жена моя — женщина неглупая, мне стоит немалого труда убедить ее, будто она — самая свободная женщина в Париже; заметьте, что, навевая ей эту иллюзию, я тщательно стараюсь избежать тех политических нелепостей, какие так часто вырываются из уст наших министров.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — сказал я. — Желая тайком лишить вашу жену одного из прав, дарованных ей хартией [248] , вы принимаете вид кроткий и степенный, прячете кинжал среди роз и, аккуратно вонзая его в сердце, спрашиваете самым дружеским тоном: «Ангел мой, тебе не больно?» А она, точь-в-точь как вежливый человек, которому только что отдавили ногу, отвечает: «Нет-нет, что ты, совсем наоборот!»

Собеседник мой не смог сдержать улыбки и сказал:

— Не находите ли вы, что в день Страшного суда моя жена премного удивится?

— Боюсь, как бы не оказалось, что вы удивитесь еще сильнее, — отвечал я.

Ревнивец нахмурился, но его лицо просветлело, лишь только я добавил:

— Я благодарен судьбе за то, что она доставила мне удовольствие познакомиться с вами, сударь. Сам я наверняка не сумел бы развить так обстоятельно многие близкие нам обоим идеи. Поэтому я прошу у вас позволения предать нашу беседу гласности. Там, где мы с вами видим высшие политические соображения, другие, быть может, усмотрят более или менее пикантные шутки, и я прослыву ловкачом в глазах сторонников обеих партий...

Я осыпал виконта, первого образцового супруга, какого мне довелось повстречать, благодарностями, и он еще раз провел меня по своему безукоризненно устроенному дому.

Я уже хотел проститься, когда виконт отворил дверь маленького будуара и пригласил меня заглянуть туда; вид его, казалось, говорил:

— Возможно ли утаить здесь хоть что-нибудь от моего взора?

Я отвечал на этот немой вопрос кивком головы, каким гости отметают сомнения хозяев в качестве поданных на стол блюд.

— Вся моя система, — прошептал мне виконт, — выросла из короткой фразы, которую произнес Наполеон на заседании Государственного совета, где присутствовал мой отец. Обсуждался вопрос о разводе. «В супружеских изменах виноваты удобные диваны», — воскликнул в тот день Наполеон. Я учел эту мысль и постарался превратить сообщников в шпионов, — прибавил виконт, указывая на диван, покрытый казимиром [249] чайного цвета; подушки на нем были слегка примяты. — Видите, — продолжал мой собеседник, — я с первого взгляда могу определить, что у жены разболелась голова и она прилегла отдохнуть...

Мы подошли к роковому дивану поближе и увидели на нем что-то

причем штучек этих на диване виднелось целых четыре и прихотливый их узор недвусмысленно складывался в слово ОСЕЛ.

— В моем доме ни у кого нет темных волос! — вскричал муж, бледнея.

Чтобы не расхохотаться ему в лицо, я немедленно ретировался.

— Это человек конченый!.. — сказал я самому себе. — Все преграды, которые он воздвигнул перед своей женой, лишь обострили вкушаемые ею наслаждения.

Вывод этот меня опечалил. Случай с виконтом де В*** опроверг три важнейших моих Размышления и поколебал самые основания моей книги, притязавшей на кафолическую непогрешимость. Я с радостью заплатил бы за супружескую верность виконтессы де В*** сумму, которую многие мужчины охотно отдали бы за то, чтобы купить ее неверность. Но мне не суждено было лишиться этих денег.