Чтение онлайн

Но только что она пишет? Вы говорите умная. Да, она не дура. Куда там. Она правильно выходит на главное: научить любить — и больше ничего не надо, все само устроится. Но именно в таком случае, когда умный человек выходит на главное, — где элементарная последовательность мысли? Она же мешает, как все вы, сколько я вас видел и читал (не все, не все, Вы — нет; шучу, если, как всегда, неудачно, простите, кроме шуток), кислое с пресным — и сама этого не видит; у нее такая стройная мысль, и, наверное, сама она стройная, да? и чувствуется, как она видит свою мысль — такой же стройной, как сама.

Вот она пишет о школе “милования”, как она изящно выражается, об “умилении-до”. Прекрасно. Взял бы портфель и сам бы бегом в ее школу. Сообщает, что западные прошли мимо такого неоценимого клада, как восточные отцы-мистики. Памятник ей поставить, если она введет Авву Дорофея, Иоанна Лествичника, Максима Исповедника и Симеона Нового Богослова в вашу науку. Хотя какая это наука, если так-то говорить? когда кого из отцов-основателей ни возьми — один оперирует “эдиповым комплексом”, другой орудует “анимой” и “персоной”, третий подавно — “бегством от свободы” и “целостным человеком”, который почему-то “должен отвечать на вызов жизни всем собой”? Наука занимается не каким-то там “целостным человеком”, а клоном, гемоглобином и гаммаглобулином. По науке человек ничего не “должен”, кроме как быть изучен (и этот свой долг отдаст, будьте уверены; куда он денется — не станет одного, возьмут другого, нас в запасе — будь здоров). Так что все они (хорошо бы если бы и Вы, но Вас я знаю хуже, чем Фрейда, потому что мертвого и незнакомого всегда легче узнать целиком) вовсе не ученые, а художники жизни; так ведь и святые же отцы называли свой путь “художеством”, а “сердечную” или “умную” молитву — “художеством художеств”; уже то, что сердечная, по их, это и есть умственная, что надо “свести ум в сердце”, говорит о них, конечно, как о поэтах, а по-Вашему говоря, творческих личностях художественного типа; и уж, конечно, они как никакие чаньцы-дзенцы могли бы прийти на помощь психоведам Запада. Возьмите египетского отшельника первых веков, а то какого-нибудь авву Герасима. Сидит он себе тихо на берегу Иордана и, хоть имеет ручного льва — да, ручного льва, мне бы такого! — и мог бы напугать, никогда не высунет в ответ язык, не заорет на вошедшего: “Убей Будду!”, — а о том, что не вломит тебе палкой по балде, чтобы ты отведал полновесного сатори, про то и говорить нечего... или вот наш отечественный преподобный Серафим — говорит себе ласково: “Радость, — говорит, — ты моя”, “Ваше, — называет любого, — боголюбие”, — от такого милого, светлого человека просветление само входит в душу без масла — хоть и не менее безумно, чем надо, чтобы быть гениальным, в смысле — истинным. Тертуллиан по части достаточного безумия своим: верую ровно в ту силу, в какую это абсурдно, — устроил бы Нильса Бора; это сто двадцать пять процентов. А Пелевина не устраивает. Я к тому, что Вы меня прошлый раз спрашивали, как я к Пелевину. Я не знал, кто это. Ну, взял прочел. Не только его сочинения, еще и интервью с ним посмотрел в интернете. Чего, он талантливый сводник, не в том смысле, что сводничает, а в том, что сводит — компактно-суммарно — самые параллельные вещи, о которых его занятые делом читатели знают хорошо если понаслышке, берет буддизм и Кастанеду — и выдает их заодно... или за одно, как правильно пишется? словом, за одного — самого себя. И понятно, почему все его читают — времени мало. Времени мало, жизнь коротка, а успеть хочется много серьезного, но неплохо бы и много узнать, только заодно, без напряга, легко как по радио, а серьезно, как будто не так и легко, а как когда можно себя уважать за знания, тут тебе сразу и Будда, и мухоморов поесть, и я бы так же на их месте, в смысле, если бы занимался делом, а не книжками и грибами (я эти грибы немного, но едал, имею небольшой опыт, и берусь даже из тех колес, что можно у вас тут получить, составить такой коктейль “Молотофф”, что и дон Хуан Карлос Кастанеда не отказался бы... шучу, не бойтесь). У него много есть сразу над чем подумать и остроумно, кроме шуток: да, говорит, всё в сознании Будды, да только сознание-то Будды — само в руках Аллаха; или, говорит, человеку, не отличающему Канта от Шопенгауэра, нельзя доверить дивизию, это точно, тут которые в соседнем бесплатном отделении лежат, которые из армии, я когда им рассказал — двумя руками за, смотрите, что творится в нашей армии, а все потому, что от начальника Генштаба до прапорщика все с бодуна перестали отличать Канта от Шопенгауэра, войдет к прапору Артур Шопенгауэр, без знаков отличия, — тот и не икнет: видит же, после третьего стакана, вошел к нему всего-навсего безобидный калининградский профессор Кант; а войдет к генералу Иммануил Кант — генерал, после четвертого: “Кто пустил Шопенгауэра без доклада, мать твою вволю и в представление?”; точно говорю, он прав, все дело в этом; вообще мне понравилось, как изложено, в смысле, когда раз — и ты в мире мудрых мыслей, а не всякие там образы излишних людей; я же говорю, он читателя любит, чтобы тому самому “Чжуанцзы” не читать, он трудные мысли популярно, с чувством юмора пополам, иллюстрирует, я бы так не сумел, только иногда забывает сказать, что про бабочку это он не сам придумал, а оттуда взял, но, во-первых, он знает, что все равно никто его поправит из товарища маузера, как его же Чапаев, а потом, это не грех, если делаешь общее дело всенародного освобождения от “я”, какая разница, истина высказала себя устами одного Цзы или другого, или оба иллюзорных Цзы высказали себя устами истины, нечего и закавычивать, все равно и они, и мы, и Чапаев — герои сна Котовского из сна Пелевина (я его понять могу, не знаю, как он — меня, тем более, что, если он прав, то кто — “он”? если его “я” иллюзорно, то о ком мы говорим, говоря о “нем”? Пелевин — это только сон “Пелевина”, а “Пелевин” — опять сон “Пелевина” (как говорил один Цзы другому: “То, что одно — одно; то, что не одно, — говорит, — тоже одно”), но и этого утверждать нельзя наверняка, не разобравшись: а что такое — сон? правильно? а тут вообще труба: мало того, что я без снотворных не засыпаю, так еще и понять не могу, зачем — сон? что это вообще такое? почему так задумано, что без него нельзя? почему, если нам отведено каких-то несколько десятков лет, так нельзя было, дав нам этот жалкий мизер, по крайней мере дать его без введения всеобщей сонной повинности, чтобы сократить выданное еще на треть? почему такие, как я, которые сами не засыпают, зачем-то должны, не отоспав свои 7-8 часов, мало что мучиться бессонницей, так и еще и потом доходить с недосыпа? кто ответит? восточные — мастера только загадки загадывать, а западных или наших копни — эти кто в лес, кто по дрова. Один: сон — это смерть и какие сны в том смертном сне приснятся? другой прямо наоборот: сон есть не смерть, а жизнь; третий про жизнь ничего не сообщает, сон она или нет, но уж что она “кругом объята снами” — это как дважды два; и когда перемножишь одного на другого-третьего, прочтешь их всех сразу вместе — приторчишь качественно, безо всяких мухоморов, и тут тебе еще четвертый навесит по рогам, на сладкое, что лично он вообще хотел бы забыться и заснуть, притом навеки, но не холодным сном могилы; вот Вы скажите — как это заснуть навеки, но сном не могилы, заснуть навеки, но не умереть — это что за штука? сразу видно — русский, умом не понять, объясните, если понимаете, а то как начну вдумываться — голова как закружится, бывает, до утра не сплю, так и захочешь — не забудешься, задумаешься — и забудешь заснуть навеки... Короче, спит Пелевин, когда “Пелевин” просыпается, или наоборот, но компакт-литературу оба делают заодно — и классно. Как Ильф, приснившийся Петрову, приснившемуся Ильфу. Да, так вот. Он (они) в одном интервью на вопрос, какое отношение у него к христианству, так и говорит (ят), буквально, что “еще недостаточно ошизел, чтобы иметь хоть какое-то отношение к христианству”, конец цитаты; выходит, и он (они) понимает (ют), что буддизм, даже кастанедизированный, даже такой “поцелуй тети Клавы” (тоже Вы мне советовали прочесть, спасибо огромное, и вот такой пьющий ангел напишет за 50 лет одну тонкую книжку и всё, хочешь с ним поговорить, а он уже десять лет как мертвый, Вас это не наводит... ладно, после), — всего-навсего благоразумен, а где н а с т о я щ е е безумие — это в христианстве. Но ему (им) еще до этого — шизеть и шизеть, если сам это понимает (ют), и дай ему (им обоим) Бог когда-нибудь понять это прямо как есть, и дошизеть, что до неба очень просто пешком; кроме шуток. Дай всем нам Бог дошизеть как следует — до неба пешком.

И вот, возвращаясь к нашим баранам, точнее, к одному из них, еще точнее, еще даже не барану, а барашку, беленькому агнцу, — в таком мирном виде, без высовываемого языка и палки, без уводящей от дела в сторону экзотики истина может быть усвоена западным человеком скорее и вернее. Могла бы; не набреди американцы, и первый Эрих Фромм, на дзенского пропагандиста профессора Судзуки, не сунься они в поисках нового-плохо известного-старого на Дальний Восток, по дороге промахнув Ближний. Ну, пусть. Значит, им пока не нужно. Значит, рано еще. А тем временем возникает госпожа Н.Н., а с нею новая школа психотерапии, на основе православного богословия иконы и так далее.

Ну, а теперь заходим туда, к Вашей Н.Н. Всех там милуют самих и учат, как миловать других. Вот заладилась у них любовь — такая, что все исцеляются. И я тоже хочу, кроме шуток. Серьезно, кроме шуток. Но. Как же я могу пойти в такую школу, когда все здание, весь “православный ашрам” госпожи Н.Н. — строится на песке?

Ведь она что пишет? С одной стороны, “умиление” — это великое сокровище, доставшееся нам от святых “художников трезвения”, то есть самоконтроля=самопознания, и вот на него-то и хорошо бы опереться, а мы его у себя проглядели. Этот “опыт предельной реальности “я” при предельном отсутствии индивидуализма, — говорит Н.Н., — есть искомая золотая середина между слишком “западным” культивируемым “я” и слишком “восточным” утверждением его иллюзорности”. Браво. Поставить памятник. Труднее всего увидеть что-то драгоценное не в далеком красивом сухом саду камней, а у себя под мокрым носом. Наконец-то — наука тоже. И я с ней: человеку, имеющему “Добротолюбие”, зачем практиковать дзадзен и долго ломать голову над вопросом: “Как звучит хлопок одной ладони?”. Он в ответ по-простому хлопнет одной ладонью по столу: “Ответ слышал?”.

Ну, а дальше? А дальше, вдруг утверждает госпожа Н.Н., — никакой, как она выражается, “вертикальной трансценденции” (а обещала обойтись без ученых слов; но буду считать, что понял). Никакого такого Высшего — значит, и никакого низшего. Понятие Единого Бога вместо Абсолюта, соприродного личности и потому содержащегося в ней имманентно (я тоже могу писать умными словами, хотя умнее от этого не становлюсь), Верховного Владыки, поставленного над человеком, могущего при-частить его себе, со-единить его с собой, но при этом — отделенного от него такой же пропастью, какой глина отделена от горшечника, ее лепящего, наделенного властью карать и награждать, — такое представление кажется ей духовно раболепным и корыстным. В отличие от духовного аристократизма Дальнего Востока ближневосточный монотеизм представляется ей духовным плебейством; и если уж начать понимать всех других, то отчего ж и ее не понять? Она ничего такого вздорного не говорит, чего нельзя было бы понять.

Но тогда как понимать ее слова о “сокровищнице православия”, о “многом драгоценном”, чего нигде нет, как только там (и точно, нигде нет, проиллюстрирую от себя госпожу Н.Н., на случай, если вдруг не задумывались, о чем она конкретно, — нигде нет практики совершенствования по мере покаяния= лестницы в небо как рытья шахты=восхождения в рай при помощи спуска в ад своей души), — если оно, это драгоценное, рождается из заведомо ложной идеи? Как насчет того, чтобы узнавать “их по плодам их”? Может ли плохое дерево приносить хорошие плоды?

Конечно, это слова основателя одной из 3-х религий, стоящих на “вертикальной трансценденции”, поэтому слова такого сомнительного мыслителя госпоже Н.Н. не указ. И ладно. Не доверяешь корыстно-раболепному монотеизму — на здоровье. Но только честно. Не нравится мне — практикую дзадзен без никаких. Коан сдал — мантру принял. А то всё: монотеизм — насилие над человеческим достоинством, его “вертикальная трансценденция” неизбежно деформирует людей, “особенно мужчин”, и тыры-пыры — и вдруг: она же, вертикаль, родила глубоко истинное учение — коли, опираясь на него, можно вытащить человека из трясины смертельной болезни. Мышь родила гору?

Как это может быть, уважаемая госпожа? Всё вместе ложно, но “многое истинное” можно использовать. “Уникальный и драгоценный опыт” стоит на ложном основании. Так не пойдет. Откуда в таком плохом завестись столь хорошему? Почему это в губительной лжи так много целительной правды?

Вот она отлично говорит, Ваша Н.Н., о том, как все идут по пути добра без любви прямо ко злу по духовной ленте Мебиуса; а сама заплела другую такую же.

А почему? Сейчас скажу. Это не оттого, как я сначала сгоряча написал, что госпожа Н. Н. (и все господа и госпожи, которые каких только жгутов не плетут) не умеет логически мыслить. Я, пока это писал, успел передумать (и хочу, чтобы Вы признали и ей сказали: я не упертый и всегда готов посмотреть на вещи не своими глазами, потому что если смотреть на все только своими глазами, то какой смысл вообще имеют слова “смотреть на в с е ”? своими глазами никогда не увидишь всего, а только то, что увидишь с в о и м и глазами). И понял: она мыслит еще как последовательно.

Просто у нас логики разные. Притом обе логичные.

Один человек сначала верит в Бога, а уже из этого выводит все остальное.

Например, если верит во Христа, то, значит, верит, что человек Иисус в то же время есть Христос. То есть помазанник Божий, посланник Его. Но может ли Божий посланник лгать? А Он Сам говорит, что Он не просто посланник, но и — Его Сын. Раз говорит, значит, так оно и есть. А может ли Сын Божий сам не быть Богом? Когда на земле-то единственный сын короля может не быть королем, только если откажется. Не послушается и женится на особе некоролевской крови. А Он не отказывается ни разу. Он все время говорит, что пришел выполнить волю не Свою, но Отца — вот хоть перед арестом Он так и говорит, что, если бы можно было, то есть была бы Его воля, Он не хотел бы умереть такой страшной смертью, но даже и тут Он не отказывается, а говорит — если так надо, если так Тебе угодно, то да будет воля Твоя, а не моя. Значит, все так, как Он говорит, и Он есть Бог, и слова Его непреложны, а если кто их не принимает или не понимает, или не хочет понимать или принимать, потому что толком не слышал или, наоборот, услышал толком, вник и понял — без них куда веселее, — то все равно ведь от этого ни одна звезда не отклонится от Им же предначертанного пути, и ни один неверующий в Него не проживет без Него и минуты. Так вот, Он Бог — так рассуждает верующий и продолжает: а если Бог его повторяет ему раз за разом, что слова Его непреложны, то уж так оно и есть, кроме шуток, и все, значит, что Он имеет сказать, все то так и есть, — и вот это и есть отправная точка. И тогда, если он встретится с тем, что учение Бога его ведет к “раболепию и корысти”, то будет отталкиваться не от себя, типа “мне противны раболепие и корысть, следовательно, учение, их насаждающее, ложно”, — а: “Если это учение Бога моего, а учение Бога не может быть ложным, — если учение это ведет, среди прочего, к раболепию и корысти, то значит, не поленюсь въехать, что это за “раболепие” такое и что за “корысть”. Может, если вдуматься, такая корысть бескорыстнее иного бессребренничества”.

А второй человек, тоже вроде бы верующий, но независимо (ни от чего независимо, подозреваю, даже от своей веры, до того то есть верующий, что вера его несводима к его вере — интересно, да?), думает так: все религии мира есть только приближение к истине, потому что я же вот — ясно вижу: в одной религии не хватает того, а в другой другого, зато вот в этой религии совершенно точно сказано вот об этом, а в этой об этом. Именно так, как я это вижу и чувствую. Значит, из того, что тут эти правы, а там те, можно вывести, что часть истины содержится и тут, и там. А из того, что тут неправы те, а там эти, заключаем, что полноты истины нет ни там, ни тут.

Это логика не собственного страха и риска, как они сами думают (потому что если чего здесь и нет, так это страха, и не от бесстрашия тут нет страха, а от недостатка воображения, я бы сказал Пелевину, он в одном месте меня-таки зацепил за живое, там, где конец света наступит так, что его никто и не заметит, потому что он наступит как телепередача, я бы сказал ему, что, когда он окажется на передаче “Конец света”, она совсем не покажется ему похожей на передачу “Вокруг смеха”, а наступит полный конец смеха вокруг всего света, да он мне ответит, что я остряк-самоучка, а кому это нравится, я и сам знаю, что не остроумный, — да, а риска хоть здесь и много, но опять же за отсутствием страха сам рискующий не больно-то думает, что рискует, про что и говорит Пелевин, да только он сам из тех, о которых говорит, — хотя делает вид, что не из тех, а из других, но для тех, в смысле — других, кем он и еще этот рок-бард с серьгой, который грозится сесть — и вправду ведь сядет, чтобы мне не встать! — в позе лотоса посереди Кремля, — для тех д р у г и х, кем они себя считают, для тех они слишком ловкие на слова и легкие на подъем), — а это логика “собственного вкуса” в области веры. Логична ли эта логика? А то. Дураков нет.