Чтение онлайн

"Кто идет?" Тень мелькнула, и выстрел раздался.

И ожил мгновенно острог.

Огни замелькали, забегали люди...

А ты у стены умирай.

И вырвалось стоном из раненой груди:

"Прощай, жизнь! Свобода, прощай!"

И вырвалось стоном из раненой груди:

"Прощай, жизнь! Свобода, прощай!"

И снова все тихо. На небе несмело

Луна показалась на миг.

Печально из тучи на мир поглядела

И скрыла заплаканный лик.

И вновь ночь тюрьму в темноту погрузило.

А ты, часовой, не плошай.

В ночной тишине раздается уныло:

"Слу-у-ушай!"...

Песня кончилась. Стало тихо. Только костер трещал, выбрасывая в черное небо красные искры. К Никите прокрался Карпа, пристроился рядом и тихо спросил:

– Никита, как ты думаешь, будет правильно: "Совести рана" или "Совесть тирана"? Вроде и так и так можно.

Никита подумал и ничего не смог придумать, а отец услышал, повернулся к Карпе и сказал:

– Совесть тирана, конечно. Совесть тирана - она чернее ночи. Сколько народа погублено, сколько преступлений совершено... А рана совести, она хоть и темная, но ведь рана. А значит, болит. Значит, беспокоит, мучает. Человеку хочется стать лучше, чище, чтобы не болела эта рана... Так, наверное? У вас разве никогда не болит совесть?

Карпа посмотрел на Никиту и ничего не сказал. Никита тут же вспомнил вчерашнее ночное купание, но тоже ничего не сказал. А отец начал другую песню:

Дзынь-бом! Дзынь-бом!

Слышен звон кандальный.

Дзынь-бом! Дзынь-бом!

Путь сибирский дальний.

Дзынь-бом! Дзынь-бом!

Слышно там и тут.

Нашего товарища на каторгу ведут...

Отец остался ночевать в штабной палатке. Никита выходил ночью по своим делам и видел, что там все еще горела свечка и две большие тени двигались по полотну.

* * *

А утром отец уезжал в Архангельск.

После завтрака его провожали к "макарке" все трое: Карпа, Никита и Ленька. Володя уезжал вместе с ним, его вызывали в губком комсомола.

Стоя на шатком причале, все трое долго махали руками "макарке" вслед, пока он не скрылся за излучиной реки. Потом повернули и медленно побрели назад, увязая в песке. Никита бросил случайный взгляд на берег и вдруг замер как вкопанный.

– Ты чего?
– спросил Карпа.

– Ребята, да это же та самая лодка!
– сказал Никита и показал пальцем на лодку, стоящую ближе к ним от причала. На ее борту отчетливо белело название: "Эсмеральда-2".

– На этой лодке приплывал к Павлику на встречу поручик Любкин, сказал Никита.
– Помните, на Зеленую Кошку ходили. Вы тогда прибежали, а он уплыл... Я название запомнил. Больно мудреное... "Эсмеральда-2".

– Так, - засуетился Карпа.
– Все ясно. Поручик Любкин приехал сюда клад искать на "Святителе Михаиле". Клад он с дружками спер и увез на этой лодке, это мы знаем. А дальше... А дальше что?

Он озадаченно уставился на друзей, дальше ему фантазии не хватало.

– А откуда ты знаешь, что он увез клад?
– спросил Ленька.

– Да мы сами видели, - выпалил Карпа и осекся.

– Плавали вчера!
– догадался Ленька.
– Эх бы!

– Да мы их зато застукали на месте, Ленька! Мы же для дела! рассказывал возбужденно Карпа.
– Они золото и ящики в лодку погрузили. Здоровые! А лодку мы потеряли в темноте. А лодочка - вот она! Будем теперь за ней присматривать. Тут всех и накроем. За лодкой-то они обязательно придут!

Ленька неодобрительно покачал головой.

– Верность!
– прошептал хитрый Карпа.

– Честь!
– ответили хором Ленька и Никита.

Теперь каждую свободную минуту ребята бегали смотреть, на месте ли лодка.

В этот раз Володя вместо себя оставил Никиту, поэтому ему было не до "Эсмеральды" - только поспевай. Он выделял продукты для дежурных, командовал на линейке, распределял задания на день, бегал в деревню договариваться о работах.

Однако "Эсмеральда" стояла на месте, примкнутая к ржавой скобе большим висячим замком. Карпа внимательно осмотрел лодку, но ничего интересного не обнаружил. В нее потихоньку набиралась через швы вода, было ясно, что в этот день лодкой никто не пользовался. Ничего не происходило и на "Святителе Михаиле".

Утром следующего дня Никита проснулся раньше всех - ему нужно было развесить крупу и сахар для завтрака. Он разбудил дежурное звено - своих "чаек"; помог Маше развести огонь на кухне и мотнулся на берег.

"Эсмеральды" не было!

Никита спустился к лодочной стоянке. Скоба была на месте, остальные лодки стояли как вчера, а "Эсмеральда" исчезла. Вода еще не размыла след от ее носа на песке.

Никита примчался в лагерь и разбудил Карпу и Леньку.

– Упустили! Упустили!
– горестно причитал Карпа.

Договорились не спускать с причала глаз ни на минуту.

До двенадцати Карпа и Ленька ухитрялись сменять друг друга у камня. Лодки не было. В двенадцать Карпа должен был вести свое звено за грибами на ужин Маняша обещала жареную грибницу с картошкой. Ленька со своими ребятами уже ушел в деревню ворошить сено.

К обрыву отправился Никита.

Он лежал под камнем и смотрел на сверкающую реку, положив подбородок на сцепленные руки. Солнце грело, ветерок обдувал. Глаза сами собой закрывались. Никита задремывал. Потом с усилием разлеплял их и снова таращился на реку.

Река слепила расплавленным солнцем, и глаза закрывались снова...

Глава 28

СПАСЕНИЕ ПОД ПАРУСОМ

...Кто-то сильно тряс его за плечо и кричал над ухом:

– Никита! Да Никита же!

Никита вскочил. Рядом стояла Машка-моряк.

– Ой, Никита!
– закричала она, глядя на него круглыми, как вишни, глазами.
– Ой, Никита, бежим скорее! Сережка себе руку оттяпал!

Уже на бегу Никита спросил:

– Как оттяпал-то?

– Топором, - сказала Маша, не отставая.

Еще издалека он увидел, что рука на месте. Бледный Сережка Тыров сидел на скамье за пустым обеденным столом и держал ее поднятой вверх. Из черной раны от запястья к локтю текла густая кровь. Две девочки из Машиного звена суетились вокруг него, накладывая жгут по всем правилам санитарного искусства.

– Пальцы все шевелятся?
– спросил Никита, подбегая.

Сережка чуть-чуть подвигал ими и сказал:

– Вроде все.

– Тогда еще ничего, - сказал Никита.
– Остальное заживет.