Чтение онлайн

Выбор, впрочем, стоял между ночевкой на улице — со снегом, ветром и прочими прелестями, — и склепом, в котором всего этого не было.

Виорика разожгла очаг, Ксашик вышел по каким-то делам. Огонек немного разгонял гнетущую атмосферу дома, так что Аллегри мало-помалу заснул прямо на лавке.

— Аллегри! Аллегри! — шепот был таким настойчивым, что хотелось закрыть уши и в полусне посылать всех подальше. — Красные небеса! Вставай уже!

— Что за "красные небеса" вы постоянно поминаете? — недовольно отозвался художник, открывая глаза. Вокруг стояла тьма — очаг погас. Судя по всему, это был самый глухой час ночи.

Он скорее угадал, чем увидел, как Виорика закатила глаза.

— Потом, потом. Не спи! Мне кажется, — она еще понизила голос, — Ксашик что-то замышляет.

Аллегри бросил на нее скептический взгляд, впустую, впрочем — все равно ничего толком не видно было.

— Почему ты так решила? — сонным голосом спросил он, переворачиваясь на другой бок. Все-таки лавка была крайне неудобной.

Ее ответ художника не очень интересовал. Ну какой нормальный человек разбудит другого, смертельно уставшего, чтобы поделиться с ним ни на чем не основанными подозрениями?

— Ну, мы собирались уезжать сегодня в четвертом часу утра. Без тебя.

— А-а, — Аллегри зевнул, — ясно. Ну ладно, утром… того, поговорим… Погоди, что?!

Сонливость как ветром сдуло. Аллегри сел прямо и уставился на силуэт Виорики.

— Я сказала "собирались". Как видишь, я все еще тут и даже не совсем одета, — она хмыкнула. Затем, вновь серьезно, — он сказал, что ты ему не нужен, а вот меня он может подбросить до Ротен-Эрца.

На вкус Аллегри, звучало странно, особенно если вспомнить, как Ксашик к ней относился.

— С чего вдруг такая щедрость? — спросил он.

Виорика пожала плечами и присела рядом.

— Слышал бы ты, как он разозлился, когда я отказалась. Чуть ли не шипел, что-то про "сдохнете" и "сами виноваты". А потом… — она содрогнулась, — я нашла в своей постели это.

Виорика бросила на колени художнику что-то длинное и склизкое. Ко всему прочему, оно еще и светилось, таким слабым и неверным светом, что казалось галлюцинацией.

— Что это? — он смахнул вещь на пол.

— Ободранная змея. Она была еще жива, когда я ее нашла. И очень агрессивна, кстати.

Аллегри порадовался, что вокруг темно. Рассматривать подробности ему не хотелось.

Однако кое-какой вопрос не давал ему покоя.

— С чего ты взяла, что Ксашик — автор этого, кхм, чуда?

— Где ты видел живую светящуюся ободранную змею? — задала наводящий вопрос Виорика. — Магия, грубая и очень нехорошая. Проследить, кто автор этого чуда, — она брезгливо пошевелила ногой трупик змеи, — не составило никакого труда. Он же больной. Может… — Виорика замялась, — поедем вместе? В обход? Я знаю места…

Художник растер ладонями лицо, пытаясь окончательно проснуться.

Он не мог позволить себе терять время. Флейта ждала; он чувствовал ее нетерпение. Если существовала дорога длительностью неделю, идти в обход целый месяц для него не имело смысла. Аллегри верил, что пока не сделает то, ради чего он отправился в путь, он не умрет, и эта вера была сильнее здравого смысла.

— Я остаюсь.

— Ты ненормальный!

Художник пожал плечами и снова улегся на лавку.

— Мне нужно в Ротен-Эрц, — просто сказал он, и попытался заснуть.

Однако до самого рассвета ни Аллегри, ни Виорика так и не сомкнули глаз.

Утром диспозиция, казалось, осталась прежней: двое на телеге, одна на лошади. Но это только на первый взгляд. Даже не очень внимательный наблюдатель рано или поздно заметил бы напряжение, сковывающее эту троицу.

В полдень выглянуло столь редкое в этих краях солнце. Художник вдруг понял, что ему очень этого не хватало в блеклых холмах Айзернен-Золена. Он всю жизнь прожил на юге.

Ксашик спрыгнул с телеги, и, держа одну из лошадей за поводья, сказал:

— Я еду дальше только при одном условии. Ты, — он ткнул пальцем в Виорику, — держишься от меня подальше.

Виорика заставила лошадь отступить на один шаг.

— Достаточно? — осведомилась она с нахальным видом.

— Не меньше тридцати метров, — отрезал дед. — Можешь ехать впереди, можешь позади, мне без разницы, но только не приближайся.

— А кто вам сказал, что я еду с вами? — ехидно спросила она. — Так, небольшая конная прогулка до Ротен-Эрца, и какое счастье — попутчики!

— Я жду, — Ксашик остался таким же непреклонным. Судя по всему, он действительно не шутил. Пока Виорика не отъехала, дед внимательно следил за ее передвижениями, и только потом забрался обратно на телегу.

— Что это было? — спросил Аллегри.

Ксашик пожал плечами.

— Я терпеть ее не могу, — просто сказал он и взялся за вожжи.

Ближе к Хох-Блайе холмы окончательно превратились в горы. На Эонике, где художник прожил большую часть своей юности, было несколько хребтов, но они ни в какое сравнение не шли с этими.

Было слышно, как осторожно ступая по наледи, цокает лошадь Виорики. Телега едва помещалась на узкой дороге: с одной стороны возвышалась стена, а с другой виднелась пропасть.

Величественное это было зрелище и безжалостное в своей красоте, в то же время. Вряд ли бы эти горы пощадили случайного путника. Первые несколько дней на такой высоте Аллегри даже задыхался. Ксашик, глядя на него, снисходительно качал головой. Что там с Виорикой, посмотреть не представлялось возможным — дорога петляла, да и не до того было художнику. К счастью, скоро стало полегче, а потом недомогание и вовсе сошло на нет.

Хох-Блайе раскинулся в седловине между двумя высокими горами, Закатной и Рассветной. Путники подъезжали со стороны Рассветной, по более-менее хорошей дороге; мимо Закатной шла другая, заброшенная тропа. Как позже выяснилось, вела она к Ротен-Эрцу, через короткий путь, но пользовался им только Ксашик. Остальные, если им надо было туда, ехали в объезд — и тогда путешествие занимало больше месяца.

Как и во Флахе, Ксашика здесь знали. Художник заключил это из того, как смотрели на их повозку прохожие: долгими, внимательными… настороженными взглядами. Причем, увидев Аллегри, они успокаивались и делали вид, что заняты своими делами.