Флибустьеры (с илл.)
Шрифт:
«Пока Симоун не выйдет, — успокаивал себя Басилио, — опасности нет. Губернатор ведь еще не приехал!»
Колени у него подкашивались, он призвал все свое самообладание, чтобы отвлечься и думать о другом. В ушах у него как будто звучал насмешливый голос: «Если ты дрожишь теперь, когда роковой час еще не наступил, что же будет, когда потечет кровь, запылают дома, засвистят пули?»
Прибыл генерал-губернатор, но Басилио смотрел не на него, а на Симоуна, спустившегося вместе с прочими встретить важного гостя; в неумолимом лице ювелира он прочел смертный приговор всем этим людям, и ужас снова охватил его. Юношу знобило, он прислонился к стене дома; устремив глаза на окна и напрягая слух, он пытался угадать, что там происходит. Он видел, как люди в зале окружили Симоуна, стали рассматривать лампу; услышал поздравления, восторженные возгласы, затем увидел, что генерал улыбнулся. Басилио заключил, что, вероятно, лампу хотят зажечь сейчас же, как и предполагал ювелир, и поставят ее на стол, за которым будет ужинать его превосходительство. Затем Симоун вышел из залы и вслед за ним часть гостей.
В эту решающую минуту доброе начало в душе Басилио взяло верх, он забыл о своей ненависти, забыл о Хулии; одержимый мыслью, что надо спасти невинных, юноша решительно — будь что будет — шагнул к подъезду, намереваясь войти в дом. Он забыл, что одет как нищий: швейцар с грубой бранью преградил ему дорогу, а когда Басилио начал настаивать, пригрозил позвать солдат.
Но тут на лестнице показался Симоун, бледный как никогда. Швейцар оставил Басилио и с глубочайшим почтением склонился перед ювелиром, словно перед святым. По выражению лица Симоуна юноша понял, что тот навсегда покидает злополучный дом и что лампа уже зажжена. Alea jacta est [184] . В нем властно заговорил инстинкт самосохранения — надо бежать! Ведь кто-нибудь мог случайно коснуться лампы, подкрутить фитиль — тогда она взорвется и все уничтожит. Он еще услыхал, как Симоун бросил кучеру:
184
Жребий брошен (лат.).
— На Эскольту! Погоняй!
С минуты на минуту ожидая взрыва, Басилио бросился прочь от этого проклятого места. Однако ноги не повиновались ему, он спотыкался о камни, встречные прохожие заступали ему путь, ему показалось, что на какие-нибудь двадцать шагов он потратил не менее пяти минут. Вдруг он увидел Исагани: тот стоял неподалеку от дома, где происходило торжество, и не отрываясь смотрел на окна.
— Что ты тут делаешь? — вскричал Басилио. — Идем со мной.
Исагани рассеянно взглянул на него, грустно улыбнулся, покачал головой: через открытую балконную дверь он видел Паулиту, которая, томно опираясь на руку жениха, проходила в эту минуту по зале.
— Идем, Исагани! Прочь от этого дома! Слышишь? — говорил Басилио, схватив друга за руку.
Исагани мягко отстранил его, все с той же печальной улыбкой глядя на дом.
— Умоляю тебя, бежим!
— Зачем мне бежать? Ведь завтра ее уже не будет!
В его голосе звучала такая боль, что Басилио на миг позабыл о своем страхе.
— Ты что, хочешь умереть? — спросил он.
Исагани не ответил.
Басилио опять попытался увести его.
— Исагани, слушай, Исагани, время дорого! Этот дом заминирован, он может в любую секунду взлететь в воздух из-за чьей-нибудь неосторожности, любопытства… Слышишь? Все, кто находится в доме и поблизости, — погибнут!
— Погибнут? — повторил Исагани, как бы пытаясь вникнуть в смысл этого слова, но не отрывая глаз от балкона.
— Да, да, погибнут. Исагани, богом тебя заклинаю, идем! Я потом тебе все объясню. Ну, идем же! Человек еще более несчастный, чем ты и я, обрек их на гибель… Видишь, там, на террасе, горит свет, ярко, ровно, как электричество? Это смертоносный свет! Лампа начинена динамитом, она стоит в заминированной беседке… Она взорвется, и ни одна крыса не уцелеет! Бежим!
— Нет, — печально покачав головой, ответил Исагани. — Я останусь здесь, хочу увидеть ее в последний раз… Завтра все будет кончено!
— Пусть же свершится судьба! — воскликнул Басилио и поспешно зашагал прочь.
Исагани поглядел вслед своему другу: так убегает человек, которого гонит смертельная опасность. И снова, как завороженный, он принялся смотреть на балконную дверь, подобно шиллеровскому рыцарю Тогенбургу [185] , который все ждал, что появится его возлюбленная. Зала теперь была пуста, гости разошлись ужинать в другие комнаты. Вдруг Исагани вспомнились слова Басилио, вспомнилось его искаженное страхом лицо. И в его сознании отчетливо зазвучали слова: «Лампа начинена динамитом… Она взорвется». Значит, взорвется дом, в котором сейчас Паулита. Ужасная смерть ожидает ее…
185
Рыцарь Тогенбург — герой одноименной баллады Шиллера.
И сейчас же ревность, оскорбленное самолюбие, тоска по утраченному счастью — все отступило, все забылось. Одной любовью горело теперь благородное сердце юноши. Не думая об опасности, Исагани бросился к дому; его решительный вид и хорошее платье помогли ему беспрепятственно пройти внутрь.
А пока на улице происходила эта короткая сцена, за столом верховных богов передавали из рук в руки клочок пергамента, на котором красными чернилами были написаны зловещие слова:
«Мане, Текел, Фарес [186] .
186
Мане, Текел, Фарес (взвешено, сосчитано, разделено) (арамейск.) — огненные слова, предвещавшие падение Вавилона, начертанные невидимой рукой на стене во время пира вавилонского царя Валтасара (библ.).
Хуан Крисостомо Ибарра»
— Хуан Крисостомо Ибарра? Кто это? — спросил его превосходительство, передавая записку соседу.
— Какая непристойная шутка! — возмутился дон Кустодио. — Подписываться именем флибустьера, который уже более десяти лет как убит!
— Флибустьера!
— Шутка бунтовщика!
— При дамах…
Отец Ирене взглядом искал шутника; вдруг он заметил, что отец Сальви, сидевший справа от графини, побелел как полотно, глаза его в ужасе расширились — взгляд был прикован к таинственной подписи. И отцу Ирене пришел на память аттракцион с говорящей головой.
— Что, отец Сальви? — спросил он. — Узнаете руку своего друга?
Отец Сальви беззвучно пошевелил губами и, не отдавая себе отчета в том, что делает, отер лоб салфеткой.
— Ваше преподобие, что с вами?
— Это его почерк, — еле внятно пробормотал отец Сальви, — почерк Ибарры!
В изнеможении он откинулся на спинку стула, руки его бессильно повисли.
Все молча переглянулись, на лицах было уже не беспокойство, а явный страх. Его превосходительство хотел встать из-за стола, но, подумав, что это сочтут трусостью, остался сидеть. Стараясь не выдать волнения, он время от времени оглядывался: солдат поблизости не было, слуг он видел впервые.
— Продолжим ужин, господа! — возгласил он. — Не надо придавать значения глупой шутке.
Но голос его дрожал, и все встревожились еще больше.
— Надеюсь, это «Мане, Текел, Фарес» не означает, что нас нынче вечером собираются убить? — промямлил дон Кустодио.
Все оцепенели.
— Правда, нас могут отравить…
У гостей попадали из рук вилки и ножи.
Свет лампы между тем стал постепенно слабеть.
— Лампа гаснет, — обеспокоенно заметил генерал. — Отец Ирене, прошу вас, подкрутите фитиль!
В этот миг в беседку, как вихрь, ворвался какой-то человек, опрокинул стул, оттолкнул слугу, схватил лампу, выбежал с ней на террасу и, размахнувшись, швырнул ее в реку. Это заняло не больше пяти секунд, от изумления все потеряли дар речи. Беседка погрузилась во мрак.
Только когда лампа уже очутилась в воде, слуги завопили: «Держи вора!» — и тоже ринулись на террасу.
— Револьвер! — крикнул кто-то. — Дайте револьвер! В погоню!
Но неизвестный с легкостью тени вскочил на кирпичную балюстраду и, прежде чем зажгли другую лампу, бросился в реку — раздался лишь громкий всплеск воды.