Чтение онлайн

– Кажется, он еще жив.

Словно подтверждая его слова, командор открыл глаза.

– Что ж, господа, я хочу еще раз поблагодарить вас за все и выразить уверенность в том, что капитан Дюрасье будет моим достойным приемником. Мы решили наши дела в меру наших сил. Теперь вы можете пойти и отдохнуть. Оставьте меня одного. Мне нужно подготовиться ко сну, который, как я надеюсь, на этот раз будет долгим.

Не услышав традиционной фразы, которая должна была присутствовать в речи французов благородного происхождения в те времена, офицеры нерешительно топтались вокруг кровати умирающего командора.

Наконец, он и сам вспомнил, что не довершил дело. Вяло приподняв руку, он произнес:

– Да здравствует Франция! Да здравствует король! Облегченно вздохнув, офицеры тут же хором повторили:

– Да здравствует Франция! Да здравствует король!

В дверях каюты появился седой доминиканский монах, отец Бонифаций. По-старчески шаркая ногами, он прошел к кровати командора де Лепельера и тяжело опустился на табурет, стоявший у изголовья.

Когда дверь за офицерами закрылась, корабельный медик мессир де Шарве наклонился над умирающим.

– Ваша честь, я пытался сделать все, что в моих силах.

Из груди командора де Лепельера вырвался протяжный стон.

– О, господи, неужели я скоро встречусь с тобой? А вы, господин доктор, не беспокойтесь, я благодарен вам за все, что вы сделали. Но иногда, увы, человеческих сил не хватает. Прощайте, мессир.

Лекарь наклонился и поцеловал руку умирающего.

– Прощайте, ваша честь.

Еще немного поколебавшись, корабельный медик вышел из каюты. Теперь здесь остались только отец Бонифаций и умирающий. Доминиканский монах, облаченный в длинную белую рясу, снял с груди серебряный крест и поднес его к губам командора.

– Примите святое причастие, сын мой,– прошамкал он.

Командор едва приложился губами к кресту и обессиленно прикрыл глаза. Отец Бонифаций, вполне удовлетворенный увиденным, снова присел на табурет. Сложив перед собой руки и закатив вверх глаза, он нараспев произнес:

– Отец наш призывает своих детей к себе. Каждому суждено встретиться с судом божьим. Прежде чем эта минута не настала, покайтесь, сын мой. Облегчите душу свою перед всемогущим богом. Исповедуйтесь ему в своих грехах и покайтесь в них со все смирением. Да отпустит он их вам.

Рот умирающего был полуоткрыт, дыхание его было тяжелым и неровным. Неуверенно шевеля пересохшими губами, командор де Лепельер едва слышно произнес:

– Мои грехи... Они преследуют меня везде и всегда... Я не знаю... кто в этом виноват...

Отец Бонифаций смиренно наклонил голову.

– Ваша честь, все мы знаем, как торжествует сатана в те моменты, когда мы уединяемся, и как дьявол толкает человека на разные постыдные дела. Сатана пытается вызвать у нас соблазны, посылает нам одно за другим коварные искушения...

Командор застонал.

– Я старый человек. При чем здесь это? Я уже давно не думаю о плотских соблазнах. Мне это ни к чему...

Монах-доминиканец, как ни в чем не бывало, пожал плечами.

– Ну что ж, в таком случае остаются другие грехи – злоба, гордыня, зависть, лживость и праздность. Давайте будем бороться с ними по очереди.

Командор шевельнулся.

– Здесь темно. Зажгите свечу.

– Да, да, конечно.

Кряхтя, монах поднялся со своего места, зажег свечу и поставил ее на столик рядом с кроватью.

– Теперь вы можете исповедоваться, сын мой. Отец Бонифаций прикрыл глаза, приготовившись слушать. Командор неожиданно широко открыл глаза. На лице его выразились страх и сомнение.

– Я не знаю, нужно ли об этом говорить...

– Нужно, нужно,– не замечая того, что происходит с мессиром де Лепельером, произнес монах.– Говорите, сын мой, я вас слушаю.

И он тут же погрузился в полудрему, в то время как умирающий хриплым, дрожащим голосом произнес:

– Вот уже довольно давно меня мучают вопросы, которые вряд ли будут иметь отношение к лживости и праздности.

Отец Бонифаций, который не успел окончательно погрузиться в сон, пробормотал:

– Все имеет отношение к грехам. Хватая губами воздух, командор продолжил:

– Все свою жизнь я посвятил тому, чтобы сражаться за моего короля, за мою страну, за святую мать-церковь.

– Господь наградит вас за это,– пробормотал отец Бонифаций, уже почти засыпая.

На глазах умирающего командора появились слезы.

– Да, наверное, наградит... Но ведь я убивал ради нее. Я сеял смерть повсюду, где проходил.

На это отец Бонифаций ответил сакраментальной фразой:

– Что ж, таков долг воина.

– Да. Я сражался за благо своей страны везде, куда заносила меня судьба. Я воевал в Испании против мавров и плавал в Африку за нубийским золотом. Я убивал там людей... И все это ради чего? Ради того, чтобы в казне короля было больше золота.

– Что же вас смущает? – пробормотал отец Бонифаций.– Святая церковь благословила войну с маврами, а об этих дикарях и вовсе не стоит сожалеть. Ведь они не знают имени Христа, они не знакомы с истинной верой. Среди них даже попадаются людоеды. А ведь каннибализм – это страшный грех. Вы не должны сожалеть о том, что сделали. К тому же, это золото им ни к чему, они не знают его истинной ценности.

Из уст умирающего вырвался протяжный стон:

– Золото... Будь оно проклято... Ради этого трона было уничтожено целое племя. Они говорили... Этот бог... сын солнца... Если увести этот трон с того места, на котором он должен стоять... это означает проклятие. Сегодня днем мне приснилось, будто я вижу этот трон, залитый кровью. Он и вправду несет в себе несчастье. По-моему, было бы гораздо лучше, если бы мы выбросили его за борт. Только ненормальный может сесть на него.

– Что вы такое говорите, сын мой? – испуганно пролепетал отец Бонифаций.– Этот трон предназначен в подарок нашему королю.

Из глаз умирающего покатились слезы.

– На этот трон можно сесть, если только испытываешь глубокое раскаяние. Почему мы должны все время огнем и мечом утверждать царствие небесное на земле? Почему человек должен проходить через испытание смертью только для того, чтобы приобщиться к истинной религии? Неужели ради этого я убивал? А кто может сказать, что религия пророка Магомета – не истинная? Ведь мавры уверены в том, что только их вера достойна существовать на земле.

Умирающий командор говорил то умолкая, то всхлипывая, то затихая, то хрипя.